Книга Трясина, страница 62 – Борис Саркисов

Когда оба нырнули под навес беседки, Колымей усадил гостя за стол и прежде, чем посвятить его в свои замыслы, поинтересовался:

— Как себя чувствуешь?

— Акклиматизация проходит нормально, — ответил тот, бодро прощупывая суставы ног. — Стою на земле твердо.

— Меня, естественно, интересуют многие вопросы.

— Что ж, задавай. На то я и преодолел время и пространство и прибыл по твоему зову в эту обитель.

— Скажи, память у тебя одна? Не примешивается ли к ней память Рэма?

— Память у меня одна, своя собственная.

— Ты помнишь свою прежнюю жизнь?

— Конечно.

— О ней мы обязательно поговорим. Сейчас же меня занимают новые, земные записи в твоей памяти.

— Сперва мне почудилось, что я нырнул в темный тоннель, — охотно стал рассказывать Мидас, по-прежнему держась холодно и отчужденно. — Не знаю, сколько я летел, но помню, как проник в закодированную моей памятью плоть. И тут почувствовал, как наливаются жизненной силой мои конечности, как оживает все тело. Я понимал свое комическое положение, но, собрав всю волю, продолжал недвижимо покоиться в тесном ящике. Я лежал и слышал голоса, шепоты, вздохи, подавляя в себе желание открыть глаза или пошевелиться…

Когда Мидас умолк, Игнат решил, что пора выяснить то, что он тщетно допытывался у Колымея.

— Нам известно, — сказал он, — что дух землянина, оставляя свою плоть, теряет память и не может восстановить в сознании свой прошлый образ жизни при перевоплощении. Почему?

— У нас память сохраняется, — пояснил Мидас.

— Но почему? — охваченный любопытством, переспросил Игнат.

— Что почему? — Мидас потупился в замешательстве.

— Почему землянин ничего не помнит из своей прежней жизни?

Мидас пожал плечами.

— Попробую ответить я, — поспешил вмешаться Колымей. — Известно, что после физической смерти память подавляется из-за ее болезненности. Это своего рода амнезия, только в гораздо большей степени. А у представителей высшей цивилизации, как подтверждает Мидас, подобная амнезия отсутствует. Почему? Думаю, что благодаря более развитому и свободному интеллекту. Поэтому он помнит свою прежнюю жизнь, на что я, кстати, и рассчитывал. Он живет в нашем будущем, его разум, его дух, значительно опережают наше время. — Колымей, выдержав секундную паузу, спросил: — Ты, Игнат, полагаешь, что мы при жизни не испытываем такую амнезию?

— Но такое с нами не происходит.

— Происходит, — утвердительно покачал головой Колымей. — И не раз. Как часто бывает, когда ты, проснувшись, пытаешься вспомнить только что увиденный сон, но чувствуешь, как он ускользает из памяти, и вдруг ты с горечью осознаешь, что тебе уже не вспомнить его. Он улетучивается, и навсегда. Нечто подобное происходит с нами при отделении духа от тела. Правда, потом, при перевоплощении, словно отдаленные вспышки зарниц, всплывают в памяти эти видения, и ты недоумеваешь: мол, где-то я это видел, где-то слышал, но где — не припомнишь. И ты остаешься почти на нулевой памяти перед Новым походом к вселенским Тайнам.

— Почти убедил, — согласился Игнат. — Такое действительно происходит.

— Однако не стоит переоценивать наши особенности, — заметил Мидас. — Дух наш не столь совершенен, как вы думаете. Впрочем, все познается в сравнении.

— Но чтобы сравнивать, надо знать возможности высшего духа, — не сводя любопытных глаз с Мидаса, продолжал допытываться Игнат.