Книга Трясина, страница 105 – Борис Саркисов

— Хватит! — возвысил голос Колымей, и его лицо запылало гневом. — Ты заставляешь меня открыться, а я этого не хочу.

— Должен! Ты так много говоришь о добродетели, а на деле… На деле — правда встала между, нами. А на нее, как на солнце, смотреть трудно, но надо.

Колымей попросил его замолчать. Потом долго собирался с мыслями, заглушая в себе взбунтовавшиеся чувства стыда и уязвленного самолюбия.

— Ну, хорошо, — он поднял уставшие глаза. — Ты прав. Иногда мы делаем то, что претит нашему разуму, совести… Возможно, во мне пробудился природный эгоизм. Я не хотел терять Кассандру, хотя был близок к этому, но ничего другого придумать не мог. Ты можешь называть меня злодеем, лицемером, дьяволом и прочими обидными словами… Думаю, ты догадывался, что Кассандра мне вовсе не родная дочь, хотя и молчал. Перед тем, как поселиться здесь, я взял из детского приюта десятилетнюю девочку по имени Нина с рыжевато-каштановыми кудряшками и застенчивым взглядом, удочерил ее…

Теперь Колымей сидел, упершись локтями в стол, борясь со своим позором — это чувство трепыхалось в глубине его существа. Сердце билось глухо и неровно. Он знал, что грехопадение на Земле начинается тогда, когда дух и плоть сплетаются меж собой. И человек уже не в силах противостоять искушениям. Только сильная воля может воспротивиться этому. Только сильный дух, воплощенный в мудрость, способен подчинить телесную оболочку воле и управлять ею. Таких называют святыми. Их — единицы. Колымей не относил себя к их числу.

— Да, друг мой, с помощью гипноза я стер память девочки, обучил ее хорошим манерам, рисованию, чтобы она не прозябала на болотах в тоске, дал ей новое имя.

— А по документам?

— Какой-то старый нотариус, видимо пройдоха из пройдох, завидев в моих руках пачку банкнот, согласился оформить метрики по моему усмотрению. Так что по документам она моя дочь и звать ее Кассандрой.

— Для чего тебе понадобились эти перевоплощения?

— Пришлось призвать в подмогу все магические силы, чтобы ее ручонки, подчинившись пылкому воображению, рисовали мир, в котором она г

чувствовала себя счастливой и защищенной. Она росла нежным, чистым, наивным ребенком. Я чувствовал, что все более и более очарован ею, каждым ее словом, жестом, движением. Почти ежедневно она отправлялась в город, приносила оттуда провизию и другие потребные для житья вещи. Я оберегал ее от всех напастей, уделял ей много времени, пристально следил за ее успехами в рисовании, устраивал в холле выставки ее картин. Так продолжалось почти десять лет. И жизнь казалась бы раем, если бы человека всегда окружал ясный и безмятежный мир. А потом… Колымей умолк, чтобы перевести дух. — А потом беда снова заколотила кулаками в двери моего дома… Словом, ее изнасиловали в городе…

— Изнасиловали? — Игнат удивленно поднял белесо-седые брови. — Когда это случилось?

— Перед тем, как вы с Полиной поселились здесь. На нее страшно было смотреть, когда она возвратилась в тот ужасный день, глаза ее горели, словно раскаленные угли, и вся она дрожала. Гнев и злость взбунтовались во мне. Я выведал у Кассандры, кто этот негодяй, его адрес. Взяв с собой револьвер и загримировавшись, отправился в город. Наверное, тогда я походил на разъяренного хищника. Этого подонка я дожидался около трех часов. Им оказался коротышка с идиотским лицом и хорьковыми глазами. Он появился с дружком. Я ворвался вслед за ними в дом, наставил на обоих револьвер. Приказал другу привязать эту уродину к стулу. Тот заартачился, но я выстрелил ему между ногами, тогда он поймал брошенную мной веревку и стал привязывать. Потом я приказал дубасить эту скотину шваброй до полусмерти. И он, видя, что я продолжаю целиться в него, подчинился: от побоев подонок потерял сознание.