Книга Гоцюй, страница 127 – Джин Соул

Если подумать, так даже проще: выкрасть пёрышко ведь намного легче, чем выдернуть!

У Минчжу закатил глаза и накрыл лицо ладонью, признавая поражение.

У Минчжу воспринимал семейные обеды как повинность. Их приходилось посещать по правилам этикета, поддерживать беседу и при этом делать вид, что не замечаешь взглядов сестёр-сорок, от которых кусок вставал в горле, настолько призывными и двусмысленными они были. Кто бы стал винить его в том, что он старался поскорее завершить трапезу и откланяться, сославшись на срочные дела. Провожали его из-за стола всё те же вопиющие сестрины взгляды, иногда сопровождаемые сдержанными и полными разочарования вздохами мачехи.

Срочных дел у него, разумеется, никаких не было – сплошные неизбывные повинности, которые он, как наследник клана, принужден был нести. Его с самого детства муштровали нанятые отцом учителя: он учил законы хищных птиц и соответствующий его будущему положению главы клана этикет, учился стрелять из лука и обращаться с мечом, заучивал наизусть сотни обрядов и ритуалов, коим следовали хищные птицы с незапамятных времён. После уроков он должен был поприветствовать старейшин – всех поочерёдно и согласно существующей иерархии! – и за допущенные ошибки его наказывали, заставляя переписывать или проговаривать вслух верную последовательность титулов и рангов. В общем, не жизнь, а скука смертная!

Когда удавалось вырваться из цепких рук «надсмотрщиков», У Минчжу сбегал на юго-восточный склон горы, где поджидали его приятели – юноши из побочных ветвей клана воронов, все его в какой-то степени родственники и благородные повесы, по мнению взрослых птиц, прожигающие жизнь впустую. Они считали себя стаей, хотя за глаза их называли «самой настоящей птичьей бандой», а У Минчжу был у них заводилой.

Молодых воронов на самом-то деле можно было обвинить лишь в том, что они устраивают пирушки, где вино льётся если уж не рекой, то ручьём, и волочатся за юбками. Но У Минчжу редко в этом участвовал: вино он не слишком любил и был равнодушен и к девушкам, и к юношам. Его весна ещё не пришла. Он лишь удостаивал приятелей своим присутствием и снисходительно потакал их проказам.

Да какая из них банда? Они и не хулиганили, просто пытались развеять одолевающую их скуку. Подумаешь, подхватили одну старуху и посадили на высокую ветку. Так она сама и жаловалась, что стала тяжела на подъём и уже не может взлететь. Вот и помогли старушке. Она благодарить их должна была, а не вопить на всю гору, что «хулиганы проклятые» непочтительны к старшим.

Отцы их тогда наказали по всей строгости: кого заперли, кого на колени поставили, а кому и палкой по спине прошлись.

У Минчжу никогда не били и даже толком не ругали – мачеха не позволила бы и пальцем тронуть «её Баобея»! Потому он удостоился лишь укоризненного взгляда отца и запрета «якшаться с этими бездельниками», но домашний арест долго не продлился. У Минчжу был хороший актёр: отец дождался от него не раскаяния, пусть и притворного, а птичьей хандры, так искусно исполненной, что даже актёры птичьей труппы на его фоне казались бездарностями. И разумеется, мачеха вступилась за «её Баобея», так что У Дунаню пришлось снять запрет. И всё вернулось на круги своя.