Книга Гоцюй, страница 123 – Джин Соул

— Как тебе спалось? – ласково спросила У Сицюэ, цепляясь за его локоть и не без торжества поглядывая на дочерей. Тем-то ни разу не посчастливилось взять брата под руку, он за этим строго следил.

— Хорошо, – с улыбкой отозвался У Минчжу.

Но улыбка его была натянутой. Он лгал. Ему никогда не спалось хорошо. И дело было вовсе не в каждодневных вторжениях сестёр-сорок в его спальню. Он даже был рад, что приходится пробуждаться раньше, чтобы предотвращать их домогательства.

Ему снились кошмары – едва ли не каждую ночь. И, к сожалению, он слишком хорошо их помнил, чтобы забывать по пробуждении.

Странные сны преследовали его, сколько он себя помнил. Они навещали его подсознание, пожалуй, каждую ночь, в редкую ему ничего не снилось. Но они не всегда были кошмарными. Страх поселился в них, когда из мальчика он превратился в юношу. Он стал достаточно взрослым, чтобы выискивать во снах скрытые и всегда тревожные смыслы.

Сны всегда начинались одинаково. Они показывали ему ту давно врезавшуюся в память сцену – отец швыряет его с помоста вниз. Быть может, глубоко засевшие в нём детские страхи так проросли, кто знает? Вот только крылья у него не прорезались в этом сне, и падал он глубоко в темноту, разверзающуюся вокруг него, как пасть чудовищного неведомого зверя. Рот у него открывался, значит, он беззвучно кричал – в этих снах звуков поначалу не было. А потом он падал на землю, но не разбивался – и проснуться не мог.

В темноте вороны видели преотлично, потому темнота на дне этой пропасти представлялась ему лишь сумраком, в котором его собственные руки, на которые он смотрел, выглядели несколько размыто, словно он видел не физическое тело, а его ауру. Быть может, в эти сны погружалась лишь его душа, оставляя бренное тело далеко позади – страдать от сонного паралича.

Вдалеке стояла неясная и такая же расплывчатая тень с двумя едва заметными точками вместо глаз. Подойти к ней или окликнуть он не мог. Он был недвижим и безгласен. Он чувствовал на себе этот взгляд – тяжёлый, изучающий, бесстрастный.

А потом он просыпался, словно его за шиворот выдёргивали из этого сна, и долго не мог прийти в себя. Иногда сон казался ему реальнее того, что он видел вокруг себя после пробуждения. Ему требовалось время, чтобы осознать, что он проснулся и всё это не продолжение сна. Сердце колотилось и долго не успокаивалось.

Если подумать, то что такого страшного было в этом сне? Тень ведь не причиняла ему вреда – просто стояла, воззрившись на него. Он сам надумывал себе страхи.

Но с каждым сном эта тень на цунь приближалась к нему – становилась всё ближе и ближе, пока однажды он не начал слышать едва заметный шум в ушах. Как будто она пыталась ему что-то сказать, увы, бормотание её было слишком невнятно. Но она явно говорила на языке Юйминь, который он хорошо знал – всех хищных птиц учили говорить на нём ещё с цыплячьей школы.

Пару лет назад тень оказалась от него на расстоянии вытянутой руки и более не приближалась. Он смог разглядеть её, несмотря на царящий вокруг сумрак.

Тень была высокая, несколько ссутуленная, по очертаниям – закутанная в плащ из чёрных перьев, глаза у неё были птичьи – желтоватые. Голос у тени был хриплый, каркающий, но даже на столь близком расстоянии различить в бормотании можно было лишь отдельные, не имеющие смысла слоги. Как будто она пробовала на вкус разные слова и выплёвывала те, что ей не понравились.