Книга Девять хвостов бессмертного мастера. Том 5, страница 160 – Джин Соул

Догорело, должно быть, две палочки благовоний, прежде чем вдовствующая императрица шевельнулась. Она пошарила руками подле себя, словно пытаясь определить, где находится, потом села и прижала руки к вискам с глухим стоном. Прическа ее сбилась, несколько прядей выпали из-под тиары и упали на лицо. Она отвела волосы рукой, провела по лбу тыльной стороной ладони, точно пробудившийся от страшного сна человек… и тут заметила Ли Цзэ.

Ли Цзэ не шелохнулся, так и стоял, вскинув голову и глядя на нее сверху вниз ничего не выражающим взглядом, но из его глазниц будто струился холод, и пространство вокруг него заледенело.

Глаза вдовствующей императрицы застыли, в расширенных зрачках плескался ужас, смешанный с неверием, словно она сомневалась, правда ли видит Ли Цзэ или он ей только причудился со сна.

Пальцы ее левой руки пробежались к запястью правой, ногти вонзились в кожу, на лице промелькнула гримаса боли. Не сон.

Губы ее приоткрылись, с них сорвалось хриплое, надтреснутое:

— Ли Цзэ…

— А, ну надо же, – сказал Ли Цзэ ледяным тоном, лицо его не изменило выражения, но в глазах начали поблескивать молнии, – так ты еще помнишь мое имя, Змеиная Орхидея?

Вдовствующая императрица не сказала более ни слова, только прижала пальцы обеих рук к губам и широко раскрытыми глазами глядела на него.

Еще бы ей не помнить!

В стране, что некогда носила название Хэ, в маленькой нищей деревушке, упирающейся краем в горы Чжунлин, названные так, потому что в них случались обвалы, которые погребли под собой много людей, превратив подножия гор в могильные холмы, в расшатанной ветрами хижине с покосившимися стенами и сползшей набекрень крышей умирал мальчик. Лет ему было двенадцать или около того. Мать его была слишком бедна, чтобы купить не только лекарства, но и даже еду. В той деревне все были бедны и спасались от недугов и голода кипятком, благо что воды в реке было много.

Болезнь пришла и выкосила половину деревни, мальчик недуг одолел и мог бы поправиться, всего-то и нужно было восстановить истощенные за время болезни силы, но матери нечем было его накормить, в доме не осталось ни зернышка риса. Бывало, спасали травы и коренья, но в тот год случилась засуха и все вокруг стало выжженной пустыней.

— Пожалуй, схожу к вану и попрошу взаймы горсть зерна, – сказала мать.

Ван, правитель деревни, был несказанно богат. Кладовые его ломились от зерна. Но ван был жаден и скуп, у таких, как говорится, зимой снега не выпросишь.

Мать надеялась, что ее горе тронет сердце богача. Напрасно она стояла на коленях в пыли и взывала к его совести.

Стол его ломился от еды, ван жрал одну куриную ножку за другой, часто рыгал и ронял куски на пол, их тут же сжирала жирная псина.

Одного кусочка с этого стола… нет, даже одной обглоданной кости хватило бы, чтобы спасти жизнь умирающему мальчику, но…

— Вышвырните ее за ворота, – сказал ван слугам, вытирая лоснящиеся от жира губы. – Кто вообще ее пустил в дом? Найдите его и побейте палками.

Слуги схватили бедную женщину и потащили за ворота. Она все умоляла вана смилостивиться, но замолкла, когда услышала, как он сказал ей вслед:

— Вот же дура, даже не понимает, что ей легче станет жить, когда малец помрет. Одним ртом меньше, одной миской еды больше.