Книга Юнлинг, страница 426 – Николай Метельский

* * *

Асока связалась со мной через три дня, два из которых я потратил на попытки добыть мечи Вентресс. Точнее, из той рутины, в которую я был погружен, именно это сильно выделялось. Суд над Баррис закончился очень быстро – одно заседание, и изгнанная из Ордена женщина признается виновной и приговаривается к смерти. Кстати, после этого я получил еще одно подтверждение, что я… паршивый джедай. Если вообще джедай. Дело в том, что мне пришла в голову мысль о посещении казни Баррис, но подумав, решил, что ей от этого только проще будет, она ведь уверена, что права, и, увидев меня, вполне может спрятать свой страх за гордостью. Тогда я пошел к Оби-Вану – моя мстительная натура требовала сделать ей последнюю пакость, а что может быть хуже, чем увидеть перед смертью джедая, чуть ли не всем Орденом считающегося всепрощающим. Хорошо, что Кеноби не понял моего плана, а посчитал, что я действую из хороших побуждений, и идти отказался, заодно пояснив, что именно из-за возможности причинить ей боль, никто из Совета туда и не пойдет. Джедаи, мать их. Тогда-то мне и пришла в голову мысль вернуть мечи Асажж. К сожалению, Кеноби хоть и был до крайности добрым, но вот дураком его назвать нельзя. Я юлил, как мог – врать-то нельзя, но, в конце концов, пришлось признаться, что хочу их отдать Вентресс, а она, если кто забыл, считается государственным преступником. И плевать, что она ушла из КНС и больше не ученица Дуку, совершенные ей преступления это не оправдывает. Будь на месте Оби-Вана кто-нибудь иной, и меня тут же послали бы, а вот Кеноби… сам черт ногу сломит, что у него там в голове, но ответ мужчины был: «Я подумаю». Само собой, его слова меня не впечатлили – вы думаете, только я умею играть словами? Вот два дня я и занимался террором бедного Кеноби. Ну, или один день – в первый я еще находил логические доводы, а вот во второй пошел чистый прессинг.

Почему не обратился к другим знакомым? Стыдно. Если честно, не считая Кеноби, из тех, кто мог забрать улику и кого я мог попросить, оставались только члены Совета, а после нашей последней встречи и моего, прямо скажем, наглого поведения, мне даже с Йодой общаться было… неудобно. Винду я вообще старался избегать.

А вечером третьего дня на связь вышла Асока, и мне стало как-то не до мелочей.

На утро, проведя всю ночь в голографическом зале, где я выплескивал свое волнение на псевдоситхов, стоя перед зеркалом в своей комнате, раздумывал, взять ли с собой Мики. Тут были как плюсы, так и минусы, но такие небольшие, что решил не заморачиваться – пусть в Храме сидит.

Признаться, никогда не был в номере, который оставила мне мама, теперь же с любопытством оглядывался и пытался подобрать слово, характеризующее данные хоромы.

— Полу-шик…

— Что? – обернулась наливающая в стаканы сок Шпилька.

— Такое впечатление, что тут живет богач, ударившийся в аскетизм, но не до конца понимающий значение этого слова, – ответил я ей, присаживаясь в кресло перед небольшим столиком.

— Он был таким, – подошла с двумя стаканами Асока. – когда я сюда заселилась, – и, поставив сок на столик, плюхнулась в кресло напротив. – А ты что, ни разу тут не был?

Обставлен номер был очень скудно, но уж то, что было, тянуло на небольшое состояние. Во всяком случае, кресла фирмы «д'Эллар'Дар» я узнал. Натыкался, когда обставлял свою комнату в Храме. И стоило то кресло – девятьсот девяносто восемь кредитов. Не, серьезно, штука кредов – одна лишь сидушка. Асоке лучше не знать – вряд ли она, уйдя из Ордена, резко превратилась в любительницу роскоши.