Книга Пятая голова Цербера, страница 125 – Джин Родман Вулф

— Нет. Он был уникумом, настоящим художником своего дела. Мы, разумеется, могли бы найти кого-нибудь ему на замену. Но за специалистом хотя бы наполовину таким умелым нам придется посылать в столицу.

— Я знаю человека, который мог бы вам помочь, – сказал я. – Это хозяин заведения под названием «Maison du Chien». Он, насколько я могу судить, нетребователен к заказам, если ему хорошо платят, и у него солидная репутация.

Взгляд, который он на меня бросил, был красноречивей всяких объяснений. Сутенер умер.

Я мог бы сказать ему, что это ничего не меняет, и, наняв его сына, они бы имели дело, по сути, с тем же человеком, хотя я отдавал себе отчет, что он, скорее всего, не поверит моим словам. Впрочем, юноша наверняка тоже арестован. Возможно даже, что он содержится под стражей в этом же здании. Его тетя – с биологической точки зрения, дочь, но я намеревался использовать то же обозначение, каким пользовалась его семья, во избежание путаницы, – со временем попытается вытащить молодого человека.

Наверное, она добивается и моего освобождения тоже (мне это впервые пришло в голову). У нее исключительно острый ум, она обладает ценными знаниями, мы с ней часто встречались и подолгу беседовали – обычно при этом безмолвно присутствовали ее «девчонки», как она их называет, одна или несколько, для аудитории ^[113]. Где ты сейчас, Tante Jeannine?^[114] Известно ли тебе, что они меня схватили?

Она верила, хотя пыталась этого не выказывать, что аннезийцы истребили и подменили Homo sapiens – такова была суть гипотезы Вейля. Она и была Вейлем. На протяжении многих лет эта теория успешно применялась как жупел для дискредитации неортодоксальных мнений об автохтонном населении Сент-Анн. Но кто они, Свободные Люди? А, Tante Jeannine? Консерваторы, которые не сошли со старых путей? Проблема не в том (как я прежде считал), насколько сильно мысли Детей Тени воздействуют на реальность и изменяют ее, а в том, как на ней сказываются наши собственные мысли. Я читал интервью с миссис Блант – в холмах я перечитывал его сотни раз, – и я знаю теперь, кто такие, по моему мнению, Свободные Люди. Я назвал эту гипотезу Постпостулатом Льейва ^[115]. Я Льейв, я остался ^[116].

Новый узник оказался разговорчив. Он спросил, есть ли кто в других камерах, как их имена, что мы будем есть, можно ли выпросить у охраны крышку для параши, и задал множество других вопросов. Конечно, ему никто не отвечал – всех, кого ловили на попытках переговариваться, наказывали палками. Но, поняв, что стражник ушел, я рискнул предупредить его. Он долго молчал, потом спросил тихо, заговорщицким тоном:

— Кем был тот несчастный безумец, который смеялся надо мной, пока они волокли меня сюда?

Тут вернулся стражник, и толстяк завизжал, как угодивший в западню розовый кролик, когда его вытянули из камеры и потащили на порку. Бедный ублюдок.

Невероятно! Вы в жизни не догадаетесь, где я! Ну давайте, можете запрашивать сколько угодно подсказок.

Это глупо, я понимаю, но я вообще давно уже чувствую себя круглым дураком, так что почему бы не поиздеваться. Меня вернули в старую камеру 143, над уровнем земли, с матрацем и одеялом, и свет сочится из окошка – стекла в нем нет, по ночам снаружи тянет холодом, но мне кажется, что я попал во дворец.