Книга Литания Длинного Солнца, страница 46 – Джин Родман Вулф

Сидящий на стуле Чистик надолго задумался.

— Вообще-то, патера, у городских властей и дома, и земля на учете, – нарушив молчание, сказал он. – Сходи в Хузгадо, подмажь малость одного из их писарей, он вызовет на стекло номер участка. Я сам не раз так делал. Дежурный писарь назовет и имя покупателя… ну, или того, кто служит ему «ширмой».

— То есть ты предлагаешь убедиться в совершении сделки?

— Точно, патера. Убедись для начала, что ничего не напутал… прежде чем лезть на рожон.

У Шелка словно гора с плеч свалилась.

— Действительно, так и сделаю… если Хузгадо еще открыт.

— Нет, патера, куда там! Они закрываются примерно в тот же час, что и рынок.

Заставить себя продолжить оказалось задачей отнюдь не из легких. Казалось, испуганный разум трепещет, бьется о костяные стены темницы, в которую заключен.

— Тогда делать нечего, придется действовать как задумано. Сегодня же. Впрочем, это, возможно, не тот Кровь, не твой знакомый? Должно быть, такое имя носит великое множество горожан. Мог ли Кровь – тот Кровь, который тебе известен, – купить наш мантейон? Полагаю, он стоит не меньше двадцати тысяч карточек, а то и дороже.

— Десять, – проворчал Чистик. – Десять, от силы двенадцать… только он, скорее всего, получил мантейон, уплатив недоимки. Каков этот Кровь из себя, патера?

— Высокий, грузный. С виду, я бы сказал, сердитый, хотя, возможно, все дело лишь в красноте лица. Что еще? Щеки пухлы… но и скулы под ними, кажется, довольно-таки широки.

— И колец с перстнями куча?

Шелк сдвинул брови, припоминая пухлые, нежные ладони преуспевающего с виду толстяка.

— Да, – подтвердил он. – По крайней мере с полдюжины.

— Пахло от него, не помнишь?

— Ты о неприятном запахе? Нет, определенно нет. Скорее…

— Чем пахло? – досадливо крякнув, уточнил Чистик.

— Понятия не имею, но запах напомнил мне ароматическое масло из лампады у ног Сциллы в нашем мантейоне. Несомненно, ты его тоже помнишь. Густой, приторный, не такой пряный, как аромат ладана.

— Он говорит, это мускусная роза, – сухо заметил Чистик. – А Мускусом зовут одного шпанюка, числящегося у него в подручных.

— То есть это тот самый Кровь, твой знакомый?

— Ага, тот самый. Теперь помолчи минутку, патера. Надо слова припомнить.

Чистик качнулся из стороны в сторону, с жестким, раздражающим скрипом вроде скрежета песчинок на крылокаменных плитах пола почесал массивный подбородок.

— Во искупление задуманного тобой злого дела ты, патера, повинен совершить два или три благих деяния, о которых я тебе расскажу малость позже.

— Слишком уж легкая епитимья, – возразил Шелк.

— Так, патера, давай не будем все до перышка взвешивать: ты же еще не знаешь, что надо будет сделать. Сделаешь, не обманешь?

— Сделаю, Чистик, – смиренно подтвердил Шелк.

— Вот и славно. Главное, не забудь. Ладно, патера, во имя всех богов прощаю и разрешаю тебя от будущего греха. Прощаю во имя Всевеликого Паса. Прощаю во имя Эхидны. Прощаю во имя Сциллы, и Мольпы, и Тартара, и Иеракса, и Фельксиопы, и Фэа, и Сфинги, и всех меньших богов… властью мне данной прощаю и разрешаю тебя от греха.

Шелк начертал в воздухе знак сложения, надеясь, что Чистик также не забудет проделать то же самое над его головой.

Силач неуверенно кашлянул, прочищая горло.

— Ну как? Все правильно вышло?