Книга Тень и Коготь, страница 295 – Джин Родман Вулф

К концу утра, достигнув границы тростниковых полей, мы оказались на краю настоящей пампы, целого моря травы. Немногочисленные деревья росли здесь так редко, что от каждого было видно не больше двух-трех соседних, и каждое служило пыточным столбом тому или иному хищному зверю, привязанному к стволу сыромятными ремешками, с растянутыми в стороны, точно руки, передними лапами. В основном то были пятнистые тигры, весьма распространенные в этих краях, однако среди них нередко попадались и атроксы с гривами, удивительно похожими на волосы человека, и саблезубые смилодоны. От большинства остались разве что кости, но в некоторых еще теплилась жизнь – согласно народным поверьям, их стоны и хрипы отпугивают прочих тигров, атроксов и смилодонов, дабы те, устрашенные, не трогали пасущийся скот.

Помянутый скот представлял для нас опасность куда большую, чем дикие кошки. Пасущиеся в стаде быки имеют обыкновение бросаться на все живое, случившееся неподалеку, и мы были вынуждены обходить каждое из попадавшихся по пути стад далеко стороной, оставаясь недосягаемыми для их близоруких глаз, да вдобавок с подветра. В таких случаях мне приходилось, предоставив Доркас уж как сумеет поддерживать Иоленту, идти впереди и несколько ближе к стаду. Один раз, вовремя отскочив в сторону, я снес ринувшемуся на нас быку голову. Часть мяса мы изжарили на костерке из сухой травы.

В следующий раз я вспомнил о Когте – о том, как самоцвет положил конец атаке людей-обезьян. Стоило вытащить камень из-за голенища, разъяренный черный бык, рысцой подбежав ко мне, потерся носом о мою руку. Тогда мы усадили к нему на спину Иоленту и Доркас, взявшуюся удерживать ее от падения, а я пошел чуть впереди, держа испускающий голубоватый свет камень на виду у быка.

Смилодон, привязанный к следующему дереву (едва ли не последнему, попавшемуся нам на глаза), оказался живым, и я начал всерьез опасаться, как бы бык не испугался его. Однако, когда мы прошли мимо, я словно почувствовал спиной его взгляд – взгляд оранжевых глаз величиной с голубиное яйцо, устремленный мне вслед. Язык мой вспух от мучившей зверя жажды. Отдав камень Доркас, я вернулся назад и рассек его путы, хотя нисколько не сомневался, что освобожденный зверь бросится на меня. Но нет, смилодон рухнул наземь, не в силах подняться, а мне, не имевшему при себе воды для него, оставалось только уйти.

Вскоре после полудня я заметил в небе кружащего высоко над нами стервятника. Говорят, стервятники чуют близкую смерть, и, помнится, раз или два, когда подмастерья были слишком заняты в пыточной, нам, ученикам, приходилось швыряться камнями в тех, что устраивались на развалинах межбашенной стены, дабы вид их не усугублял зловещей славы Цитадели. Мысль о возможной смерти Иоленты казалась столь отвратительной, что я многое отдал бы за лук, за возможность подстрелить стервятника на лету, однако за неимением под рукой ничего подходящего мог только о том сожалеть.

Бесконечно долгое время спустя к первой птице присоединились еще две, много меньше – судя по яркой окраске голов, порой различимой даже издали, снизу, катаритиды. Таким образом, первая, размахом крыльев превосходившая каждую из них втрое, очевидно, была горным тераторнисом, славящимся обыкновением нападать на скалолазов, раздирая их лица ядовитыми когтями, хлеща смельчаков огромными крыльями, пока скалолаз, сорвавшись с утеса, не разобьется насмерть. Время от времени меньшие птицы приближались к нему сверх меры, и тогда тераторнис бросался на них. В такие минуты над нами иногда раздавался пронзительный крик, доносившийся сверху, с зубчатых стен их воздушного замка. Как-то, поддавшись мрачному расположению духа, я поднял руку и поманил птиц к себе. Все три устремились к земле. Пришлось отогнать их поднятым навстречу клинком меча, а от этаких жестов впредь воздержаться.