Книга Тень и Коготь, страница 259 – Джин Родман Вулф

— Ты держала меня за руку, – подтвердил я, – и мы говорили о философии. Как могу я забыть?

— А когда мы вышли на свет и доктор Талос увидел нас – помнишь, что он сказал?

Я обратился мыслями в прошлое, к вечеру того дня, когда предал казни Агила. Из недр памяти послушно всплыл и рев толпы, и пронзительный крик Агии, и рокот барабана Бальдандерса.

— Он сказал, что теперь все в сборе. Тебя назвал Невинностью, а меня – Смертью.

Доркас скорбно кивнула.

— Именно. Но ведь на самом деле ты вовсе не Смерть, сколько бы он ни называл тебя так, понимаешь? От Смерти в тебе ничуть не больше, чем в мяснике, целыми днями режущем горло бычкам. Для меня ты – Жизнь, а вообще – молодой человек по имени Севериан, и, если тебе захочется, одевшись иначе, сделаться плотником или рыбаком, никто не сможет тебе помешать.

— У меня нет желания оставлять гильдию.

— Однако ты можешь оставить ее. Хоть сегодня. Вот о чем нужно помнить в первую очередь. Людям не хочется, чтобы другие были людьми. Поэтому они навешивают на окружающих ярлыки, опутывают других сетью всевозможных названий, но ты им не поддавайся. А доктор Талос хуже многих других. Он – своего рода обманщик, лжец…

Обвинение так и осталось незавершенным, и тогда я отважился возразить:

— Однажды я слышал от Бальдандерса, что он почти никогда не лжет.

— Я ведь сказала, своего рода. Бальдандерс прав, ложь доктора Талоса – не то, что обычно понимают под ложью. Назвав тебя Смертью, он не солгал. Это была… э-э…

— Метафора? – подсказал я.

— Да, но опасная, дурная метафора. Нацеленная против тебя, словно ложь.

— Значит, по-твоему, доктор Талос втайне меня ненавидит? Я бы сказал, он – один из немногих, кто вправду проявил ко мне доброту с тех пор, как я оставил Цитадель. Таких ведь по пальцам пересчитать. Ты да Иона, которого с нами уже нет, старуха, с которой я познакомился в заточении, человек в желтом халате, кстати сказать, тоже назвавший меня Смертью… и доктор Талос. Как видишь, перечень короток.

— Нет, по-моему, ненависти в нашем понимании он ни к кому не испытывает, – негромко ответила Доркас. – И любви, если уж на то пошло, тоже. Ему хочется манипулировать всеми, кто ни подвернется под руку, изменять все вокруг, подчиняя окружающий мир собственной воле. Ну а поскольку разрушать куда проще, чем строить, он чаще всего так и делает.

— Однако Бальдандерс его, кажется, любит, – заметил я. – Когда-то у меня был искалеченный пес, и я не раз видел, как Бальдандерс смотрит на доктора в точности тем же взглядом, каким смотрел на меня Трискель.

— Да, понимаю, но мне так вовсе не кажется. Ты никогда не задумывался, как выглядишь сам, глядя на своего пса? А о прошлом их хоть что-нибудь знаешь?

— Только что они жили вместе где-то в окрестностях озера Диутурна. А люди, жившие по соседству, вроде бы подожгли их дом, чтобы прогнать их прочь.

— А не кажется ли тебе, что доктор Талос может доводиться Бальдандерсу сыном?

Предположение Доркас показалось мне столь нелепым, что я рассмеялся, радуясь случаю избавиться от неловкости.

— Тем не менее, – заметила Доркас, – именно так они друг с другом и держатся. Будто туповатый работящий отец с гениальным взбалмошным сыном. По крайней мере, на мой взгляд.

Только после того, как мы, оставив скамью, двинулись назад, к Зеленой Гримерке (напоминавшей картину, показанную мне Рудезиндом, не более, чем любой другой сад), в голове моей сам собой родился вопрос: может быть, назвав Доркас «Невинностью», доктор Талос тоже имел в виду метафору того же сорта?