Книга Тень и Коготь, страница 228 – Джин Родман Вулф

Услышав скорбные песнопения и причитания, выглянул давний, но все еще не увенчанный капюшоном ученик старого мага в окно, увидел девиц, вереницей тянувшихся к бухте, отложил в сторону все свои книги и принялся чертить на пергаменте фигуры, никем доселе не виданные, и писать на множестве языков, как учил наставник в давние-давние времена.

День за днем трудился ученый книжник не покладая рук. Когда в окно кабинета проникали первые отсветы зари, его перо скрипело уже который час, а когда меж островерхих башен выгибал спину серпик луны, стол его озаряла яркая лампа. Поначалу ему казалось, будто все искусство, перенятое от наставника в юности, им давно позабыто, так как с рассвета до восхода луны он оставался в своих покоях один, если не брать в расчет ночных бабочек, прилетавших порой попугать знаком Смерти бесстрашное пламя свечи.

Но вот в сновидения, навещавшие книжника, когда он порой клевал носом над рабочим столом, прокрался еще кое-кто, и, зная, кто это такой, ученый был ему рад, хотя сны неизменно оказывались столь мимолетны, что вскорости забывались.

Однако ученый книжник не оставлял трудов, и то, что он стремился создать, заклубилось, сгустилось вокруг него, как сгущается дым над новой охапкой хвороста, подброшенного в почти угасший огонь. Время от времени (а особенно в самые ранние либо самые поздние часы работы, когда он, в кои-то веки отложив в сторону все принадлежности своего ремесла, вытягивался во весь рост на узкой постели, положенной тем, кто еще не успел заслужить многокрасочного капюшона) до слуха его – всякий раз из другой комнаты – доносились шаги, шаги человека, которого книжник надеялся призвать в мир живых.

Со временем все эти знаки, вначале нечастые и, сказать откровенно, как правило, наблюдавшиеся лишь в те ночи, когда над частоколом башен рокотала гроза, стали делом вполне обычным и, несомненно, свидетельствовали о присутствии рядом кого-то еще: то книга, десятилетиями не покидавшая полок, обнаруживалась подле кресла, то окна и двери отворялись словно бы сами собой, то древний ханджар, многие годы служивший украшением комнаты, не более смертоносным, чем фреска-тромплей, чудесным образом избавлялся от патины, обретал остроту и блеск…

И вот однажды, в золоте светлого дня, когда ветерок забавлялся невинными детскими играми среди едва оперившихся зеленой листвой сикомор, в дверь кабинета постучали. Не смея ни обернуться, ни выразить голосом хоть малую толику нахлынувших чувств, ни даже прервать работу, ученый книжник ответил:

— Входи.

Подобно дверям, отворяющимся среди ночи, хотя в покоях нет никого живого, дверь мало-помалу, по волоску, начала отворяться наружу. Однако ж чем шире она распахивалась, тем быстрее, увереннее становилось ее движение, и когда дверь (если судить по скрипу) отворилась настолько, что внутрь могла бы пройти ладонь, казалось, что жизнь в ее деревянное сердце вдохнул шаловливый сквозняк, дунувший из-за окна. После того, как дверь – опять же если судить по скрипу – отворилась еще того шире, настолько, что в проем прошел бы робкий невольник-илот с подносом, створка ее грохнула о стену, словно подхваченная шквалом, налетевшим с берега разгулявшегося моря. За спиной книжника раздались шаги – быстрые, решительные шаги – и почтительный, юный, однако по-мужски звучный голос, обращающийся к нему: