Книга Тень и Коготь, страница 161 – Джин Родман Вулф

— Меня вызволят! – проскрежетал он. – Водал! Водал меня не оставит!

Вот когда я всей душой пожалел о собственном заточении! Голос Барноха вернул меня в те беспросветные дни, в дни неволи, проведенные мною в темницах под нашей родной Башней Матачинов. Тогда я тоже мечтал о том, что Водал придет мне на выручку, о революции, которая, покончив с упадком и скотством нашей эпохи, вознесет Урд к сиянию прежних культурных высот.

Однако спас меня вовсе не Водал со своим тайным воинством, но заступничество мастера Палемона – и, несомненно, Дротта с Рохом и еще парой друзей, убедивших братьев в том, что самочинно лишать меня жизни слишком опасно, а отдать под суд означает навлечь бесчестье на гильдию.

Ну а Барноха не спасет никто и ничто. Я – тот, кому следовало быть ему товарищем, – заклеймлю его каленым железом, изломаю на колесе, а напоследок отсеку ему голову. Разумеется, я старательно внушал себе, что он, вероятнее всего, просто позарился на деньги, но, стоило только об этом подумать, нечто металлическое (несомненно, стальной наконечник пилета) зазвенело о камень и отдалось в ушах моих звоном монеты, полученной от Водала, а после спрятанной в углублении под одной из плит пола того самого полуразрушенного мавзолея.

Порой, когда все внимание приковано к образам прошлого, наши глаза, оставленные без присмотра, приметив среди мешанины деталей некий отдельный предмет, видят его с такой ясностью, какой ни за что не достичь, сосредоточившись. Так вышло и со мной. Среди множества лиц, мелькавших снаружи, у дверного проема, я увидел одно – запрокинутое к небесам, озаренное солнцем лицо Агии.

Мгновение это застыло, будто и мы оба, и все вокруг изображено на полотне живописца. Запрокинутое лицо Агии, мои вытаращенные глаза – такими мы и остались в водовороте крестьян, среди их ярких одежд да вьюков на плечах. Затем я шевельнулся, и она тут же исчезла из виду. Я побежал бы за ней, если б мог, но, вынужденный проталкиваться сквозь толпу зевак у дверей, достиг того места, где видел ее, лишь спустя добрую сотню ударов сердца.

К этому времени она исчезла бесследно, а толпа бурлила, меняла облик, словно рассекаемая носом лодки вода. Выведенный из мрака на солнце, Барнох пронзительно закричал. Схватив за плечо какого-то местного шахтера, я проорал вопрос в самое его ухо, но нет, внимания на юную женщину, стоявшую рядом, он не обратил и, куда она могла скрыться, не имел никакого понятия. Пришлось мне присоединиться к толпе, двинувшейся следом за Барнохом, а убедившись, что среди зевак Агии нет, за неимением лучшего начать обход ярмарки – шатер за шатром, навес за навесом – и всюду расспрашивать о ней крестьянских жен, торгующих ароматными кардамонными пряниками, да разносчиц с лотками еще горячего жареного мяса.

Неспешно, строка за строкой ложащееся на бумагу, алеющее киноварью чернил Обители Абсолюта, мое повествование вполне может казаться спокойным, даже размеренно-скрупулезным, однако от истины сии впечатления весьма и весьма далеки. В то время я, запыхавшийся, взмокший, кричал во весь голос, расспрашивая торговок, и мчался дальше, едва дождавшись ответа. Широкое, веснушчатое, смуглое от солнца, с впалыми щеками и мягко округленным подбородком, лицо Агии парило перед мысленным взором, словно во сне; в продолговатых, чуть раскосых глазах ее поблескивали насмешливые искорки. Что привело ее в Сальт, я и представить себе не мог; знал лишь одно: Агия здесь, а эта мимолетная встреча вновь пробудила во мне мучительные воспоминания о ее полном страдания крике.