Книга Меч и Цитадель, страница 224 – Джин Родман Вулф

Мудрость его также осталась при мне. Печальная то была мудрость… зато настоящая. Ах, как мне хотелось, чтобы он смог пойти со мной дальше, пусть даже это и значило бы, что приход льдов неотвратим!

— Одиноко мне, мастер Аск, – заговорил я, не смея оглянуться назад. – Только сейчас сознаю, насколько мне одиноко. Наверное, ты тоже о ком-нибудь да тосковал. Кем была та женщина, которую ты называл Эмблой?

— Первой женщиной, – отвечал он, хотя, возможно, его ответ мне только почудился.

— Мешианой? Да, я ее знаю, и она просто прекрасна. Моей Мешианой была Доркас. Я так скучаю о ней… но и об остальных тоже. Когда Текла сделалась частью моего существа, я думал, что впредь не останусь в одиночестве ни на миг, но теперь, когда из наших личностей сложилась новая, нередко тоскую – о Доркас, о Пие с плавучих островов, о маленьком Севериане, о Дротте с Рохом… а будь здесь Эата, обнял бы его что есть сил!

Но знаешь, больше всего хотелось бы мне повидаться с Валерией. Возможно, Иолента и превосходила красотой всех женщин, которых я видел в жизни, однако в лице Валерии имелось нечто такое… такое… просто сердце вон из груди. А я, наверное, был тогда всего лишь мальчишкой, хотя в то время так не считал. Выкарабкался из мрака и оказался в саду, называвшемся Атриумом Времени. Сад ограждали со всех сторон башни – башни семейства Валерии, а посредине возвышался над землей пьедестал с множеством солнечных часов, и хотя я прекрасно помню его тень на снегу, солнце заглядывало туда разве что на две, самое большее, на три стражи в день: большую часть времени его заслоняли стены да башни. Твои познания, мастер Аск, куда обширней моих – может, ты объяснишь, кому и зачем он мог там, в таком месте, понадобиться?

Порыв ветра, резвившегося среди скал, подхватил, вскинул кверху мой плащ, едва не сорвав его с плеч. Пришлось запахнуться плотнее и натянуть на голову капюшон.

— А занесло меня туда в поисках пса. Я звал его Трискелем и всерьез считал своим, хотя завести собаку прав не имел. Нашел я его среди зимы. В тот день мы занимались стиркой – стирали постельное белье для клиентов, – и сток начисто засорился тряпьем да нитками. Я от работы отлынивал, и Дротт выгнал меня наружу, пробить засор бельевой подпоркой. А на дворе ветер, мороз ужасный… О наступающих льдах я в то время не знал, но чувствовал, что зимы с каждым годом становятся хоть немного, да холодней. И, конечно же, стоило мне открыть сток, руки чуть не по локоть обдало выплеснувшейся наружу грязной водой.

Злился я здорово: я как-никак самый старший из учеников после Дротта с Рохом, и для грязной работы Дротт мог бы найти кого-нибудь помладше. И вот ковыряю я палкой в засорившемся стоке, гляжу – вон он, на том краю Старого Подворья. Должно быть, накануне вечером блюстители Медвежьей Башни устраивали бои для узкого круга избранных, а трупы погибших зверей свалили у крыльца, ждать живодера. Был среди них арсинойтерий, и смилодон, и с полдюжины диких волков, а пес лежал на самом верху. Наверное, погиб последним – судя по ранам, задранный одним из волков. Конечно, на самом деле он был жив, но с виду выглядел мертвей мертвого.

Я подошел поглядеть на него – не столько из любопытства, сколько затем, чтоб ненадолго бросить работу и подышать на окоченевшие пальцы. Пес тоже совсем окоченел и холоден оказался, как… да как все вокруг. Однажды мне довелось зарубить мечом быка, так тот бык, даже мертвый, в луже собственной крови выглядел живее, чем мой Трискель. Однако я потянулся к нему и погладил его по темени. Голова у него была огромной, словно медвежья, уши обрезаны под самый корень – только пара острых кончиков кверху торчит. Погладил я его, смотрю, а он глаза приоткрыл. Тогда я со всех ног поспешил назад, через двор, и, опасаясь, как бы Дротт не послал Роха проверить, чем я здесь занят, заработал палкой с таким усердием, что тут же сломал ее пополам.