Книга Меч и Цитадель, страница 139 – Джин Родман Вулф

— Нет, – ответил Барбат. – Эти он сам отыскал или сконструировал. Как уже говорил Фамулим, он жаждет учиться, и мы заботимся о его учении, но сами ничему его не учим. Мы никого ничему не учим, а машины вам продаем лишь самые сложные, которых людям не повторить.

— Эти монстры, эти страшилища ради нас пальцем не шевельнут, – проворчал доктор Талос. – Ты их сам видел и знаешь, кто они таковы. Когда мой несчастный пациент в помрачении разума бросился к ним со сцены в садах Обители Абсолюта, они едва не пристрелили его из этих своих пистолетов.

Великан заерзал в огромном кресле:

— Не стоит, доктор. К чему притворяться? Притворное сочувствие тебе не идет. Валять перед ними дурака… – Огромные плечи Бальдандерса приподнялись кверху и опустились вновь. – Напрасно я тогда вспылил. Лучше б сдержался. Хорошо, что они согласились забыть обо всем.

— Ты сам знаешь: в ту ночь мы могли бы покончить с твоим создателем без труда, – ответил доктору Барбат. – Могли бы, однако всего лишь опалили его, дабы унять его буйство.

Тут мне и вспомнилось, как в лесу за садами Автарха, перед расставанием, великан назвал себя господином доктора. Не успев подумать, что делаю, я схватил доктора за руку. На ощупь его кожа оказалась такой же теплой, живой, как моя собственная – разве что необычайно сухой. Замешкавшийся, доктор Талос не сразу отдернул руку.

— Что ты за существо? – спросил я, а не дождавшись ответа, обратился к созданиям, назвавшимся Фамулимом и Барбатом: – Некогда, сьеры, знавал я человека лишь отчасти из человеческой плоти…

Вместо ответа оба устремили взгляды на великана, и я, пусть даже зная, что лица их – попросту маски, почувствовал, сколь сильна их настойчивость.

— Гомункул, – пророкотал Бальдандерс.

В тот же миг за окном хлынул дождь – холодный ливень, замолотивший по грубо отесанным серым камням замка миллионами ледяных кулачков. Усевшись, я стиснул между коленями «Терминус Эст», чтоб унять дрожь в ногах.

— Рассказывая о маленьком человеке, заплатившем за строительство этого замка, – изо всех сил сохраняя внешнее самообладание, сказал я, – островитяне, насколько я понимаю, говорили о докторе. Однако, по их рассказам, ты, «великан», появился после.

— Маленьким человеком был я. Это доктор появился после.

В проеме окна мелькнуло и тут же исчезло кошмарное, залитое дождем лицо еще одного какогена. Возможно, он о чем-то сообщил Оссипаго, хотя я не услышал ни звука.

— У роста, – не оборачиваясь, заговорил Оссипаго, – имеются свои недостатки, однако для ваших, местных видов процесс роста – единственный способ восстановления.

Доктор Талос пружиной взвился с кресла:

— Мы одолеем их! Он сам отдался в мои руки!

— Я… вынужден был, – сказал Бальдандерс. – Другого-то не имелось, вот и пришлось самому сотворить себе лекаря.

Лихорадочно приводя в порядок мысли, я перевел взгляд с одного на другого. Нет, никаких изменений во внешности или в манерах обоих мне обнаружить не удалось.

— Но ведь он бьет тебя, – напомнил я. – Я сам видел.

— Как-то раз я подслушал, как ты откровенничал с той маленькой женщиной. О том, что погубил другую женщину, которую любил… хотя и был ее рабом.

— Я, видишь ли, должен был поднять его с постели во что бы то ни стало, – пояснил доктор Талос. – Ему нужны физические упражнения, и это одна из моих забот. Слыхал я, будто у Автарха – чье здравие есть счастье подданных – в спальне имеется изохронон, дар другого автарха, из-за рубежей мира. Возможно, господина вот этих вот благородных, не знаю. Так вот, опасаясь кинжала в горло, он воспрещает кому-либо входить к нему, пока спит, и посему ночные стражи отсчитывает для него это устройство. Оно же и будит Автарха, когда наступает рассвет. А ведь, казалось бы, как он, владыка всего Содружества, может позволить, чтоб его сон тревожила простая машина? Да, Бальдандерс создал меня, нуждаясь в услугах врача, как он тебе и сказал. Ты, Севериан, знаком со мною не первый день… скажи, свойственен ли мне бесславный порок ложной скромности?