Книга Меч и Цитадель, страница 121 – Джин Родман Вулф

После меня заперли в темноте, где я, как выяснилось впоследствии, провел и ночь, и большую часть следующего утра. Однако пусть там, куда меня перенесли, и было темно, тьма поначалу не казалась тьмой, так как мои галлюцинации в свечах отнюдь не нуждались. Видения эти я помню до сих пор, как помню все остальное, но утомлять тебя, будущий мой читатель, полным перечнем оных не стану, хотя описать их здесь мне не составило бы никакого труда. Вот описать навеянные ими чувства – эта задача гораздо, гораздо труднее.

Сколь был бы я рад, убедившись, что все эти образы заключало в себе проглоченное мною дурманное снадобье (коим, как я в то время догадывался, а после, расспросив тех, кто пользовал раненых солдат Автарха, узнал наверное, оказались всего лишь грибы, накрошенные в мой салат), подобно тому, как частица плоти Теклы, которой мне довелось угоститься у Водала на пиру, заключала в себе ее мысли, воспоминания и черты характера, порою приятные, порой же весьма настораживающие! Однако так, разумеется, быть не могло: все, что я видел, все эти образы – и забавные, и повергающие в ужас, и просто гротескно причудливые – породил мой собственный разум… или же разум Теклы, так как ныне он – часть моего.

Или, скорее – как я впервые начал осознавать там, в темноте, любуясь процессией придворных дам, экзультанток невероятно высокого роста, исполненных ледяной грации дорогих фарфоровых статуэток, напудренных жемчужной, а то и алмазной пылью, с глазами не меньше глаз Теклы, увеличенными в раннем детстве при помощи микроскопических доз определенного яда – породил их новый разум, сложившийся из двух прежних, моего и ее.

Ученик палачей Севериан – тот, кем я был в прошлом, мальчишка, плескавшийся в резервуаре под Колокольной Башней, однажды едва не утонувший в Гьёлле, бездельничавший наедине с собой летними днями среди руин некрополя, а в надире отчаяния принесший шатлене Текле украденный с кухни нож – канул в небытие.

Не умер, нет. С чего он вбил себе в голову, будто каждая жизнь непременно завершается смертью, а не чем-либо другим? Не умер, но просто исчез, угас, утих, как утихает навек одинокая нота, становясь неразличимой, неотъемлемой частью какого-нибудь музыкального экспромта. Тот юный Севериан ненавидел смерть всей душой, и милостью Предвечного, чье милосердие вправду (согласно множеству мудрых речений) способно и сбить с пути, и погубить, был от нее избавлен.

Грациозно изгибая длинные шеи, идущие мимо дамы взирали на меня сверху вниз. В выражениях лиц их – правильной формы, безупречно симметричных, невозмутимых – чувствовалось нечто порочное, и я вдруг понял, что все они не (или, по крайней мере, более не) придворные дамы Обители Абсолюта, но куртизанки из Лазурного Дома.

Вереница сих соблазнительных, нечеловечески прекрасных дам тянулась мимо меня довольно долгое (как мне казалось) время, и с каждым биением сердца – каковые я чувствовал явственнее, чем когда-либо до или после, словно бой барабана в груди, – все они, ничуть не меняясь внешне, становились то придворными, то блудницами. Во сне я, случается, точно знаю, что та или иная особа в действительности есть некто, нисколько с нею не схожий, и тогда точно знал: то эти дамы украшают собой двор Автарха, а то их продавали на ночь за пригоршню орихальков.