Книга Меч и Цитадель, страница 111 – Джин Родман Вулф

— На свете нет и не может быть гор такой высоты, – сказал я. – Если эту, величайшую во всем мире, водрузить на вершину второй по величине после нее, человек и тогда не смог бы видеть отсюда так далеко, как сейчас вижу я.

Тифон крепко стиснул мое плечо.

— Эта гора достигает любой величины, какая угодна мне. Или ты забыл, чей лик украшает ее?

С ответом я не нашелся – только уставился на него, не зная, что тут сказать.

— Глупец, – подытожил Тифон. – Ты же смотришь на мир сквозь мой глаз! Ну а теперь доставай талисман. Я, так и быть, выслушаю твою клятву на нем.

Не прекословя, я (как полагал, в последний раз) извлек Коготь из кожаного мешочка, сшитого для него Доркас, и в тот же миг далеко внизу что-то слегка шевельнулось, пришло в движение. Вид на мир за окном зала по-прежнему сохранял невообразимое великолепие, однако теперь в окне виднелось лишь то, что откроется всякому с вершины могучей горы, – голубой диск Урд. Сквозь тучи я различил колени горы, и множество прямоугольных строений с округлым зданием в центре, и… и катафрактов. Металлические стражи медленно, но неуклонно отворачивались от солнца, поднимали головы, устремляя взгляды на нас.

— Видишь? Они приветствуют меня, – сказал Тифон.

Губы Пиатона тоже зашевелились, однако иначе, и на этот раз я понял, что он хочет сказать.

— Прежде ты подходил к другому глазу, и никаких почестей они тебе не оказывали, – возразил я Тифону. – Смотри: салютуют они не тебе – Когтю! А кстати, автарх, как примешь ты приход Нового Солнца, если оно – он – наконец-то придет? Станешь врагом и ему, как стал врагом Миротворцу?

— Клянись! Клянись, и, уж поверь мне, когда он придет, я стану его господином, а он – смиреннейшим из моих рабов!

Я нанес удар.

Удар основанием ладони позволяет проломить переносицу так, что осколки кости поразят мозг. Однако бить следует очень быстро, поскольку, заметив удар, противник инстинктивно, без размышлений, вскинет руки и прикроет лицо. Намного превосходивший меня быстротою реакции, Тифон так и сделал, но, защищаясь, закрыл поднятыми ладонями собственную переносицу. Я же метил в Пиатона, и под ударом кость его носа подалась внутрь, издав негромкий, леденящий кровь хруст – тот самый, что возвещает мгновенную смерть.

В тот же миг сердце раба, на протяжении множества хилиад служившее его господину, остановилось, а еще миг спустя я пинком сбросил мертвое тело Тифона вниз.

Ждать от летучей лодки повиновения не приходилось, так как я не знал подчиняющего ее слова. (После я не раз думал, что это слово вполне могло оказаться среди всего сказанного Пиатоном, кроме совета лишить его жизни. Увы, понять его прежде мне не удалось.) В конце концов спускаться вниз пришлось из правого глаза, и то был худший, труднейший спуск в моей жизни. В сей сверх меры затянутой повести о своих приключениях я не раз поминал о том, что ничего не забываю, а вот большую часть его подробностей позабыл начисто: донельзя изнуренный, двигался я словно во сне. Лишь к ночи, кое-как дотащившись до безмолвных, накрепко запертых зданий меж ног катафрактов, я лег под стену, укрылся за нею от ледяного ветра и уснул.

Ужасающей красоты своей горы не теряют, даже готовясь лишить путника жизни – более того, на мой взгляд, как раз в это время она наиболее очевидна, а охотники, идущие в горы тепло одетыми, на сытый желудок, и покидающие их, ничуть не замерзнув, нисколько не проголодавшись, нечасто имеют возможность узреть ее. С горных высот весь мир кажется огромной естественной котловиной, доверху полной чистой воды – недвижной, холодной как лед.