Книга Солнце и Замок, страница 205 – Джин Родман Вулф

— И верно, Барбат, момент этот совсем близок: ведь Севериана привела сюда сила его звезды! Убегая из своего времени, он бежал, пока не вынужден был прервать бег, и остановился здесь, так как дальше бежать не мог!

Если ее вмешательство и смутило Барбата, то с виду он сего не проявил никак.

— Возможно, силы к тебе вернутся, как только свет твоей звезды достигнет Урд. Если так, в то же время может пробудиться и Апу-Пунчау – при условии, что не решит остаться там, где себя обнаружит.

— Пробудиться… из живых в мертвые? – ахнул я. – Как же это ужасно!

— Ну нет, Севериан, – запротестовала Фамулим, – уж лучше скажи: чудесно! Пробудиться от смерти к жизни, дабы помочь народу, любящему его всем сердцем!

Над этим я надолго задумался, но Барбат, Фамулим и Оссипаго терпеливо молчали в ожидании продолжения.

— Быть может, – наконец сказал я, – смерть страшит нас лишь потому, что отделяет ужас жизни от ее чуда, и мы видим один только ужас, остающийся в прошлом.

— На это, – пророкотал Оссипаго, – мы, Севериан, надеемся не менее твоего.

— Но если Апу-Пунчау – я сам, чье тело нашел я на корабле Цадкиэль?

— Человека, которого ты видел мертвым, выносила твоя мать, – едва ли не шепотом пропела Фамулим. – По крайней мере, так полагаю я, исходя из услышанного. Будь я способна плакать, поплакала бы сейчас о ней… хотя нет, не о ней – о тебе, живущем здесь и сейчас. А там, на корабле, могущественный Цадкиэль совершил то же, что проделали с тобой мы – извлек память из твоего мертвого разума, дабы вновь воссоздать и твой разум, и тебя самого.

— То есть перед судом Цадкиэль вместо меня предстал мой эйдолон, самим же им и сотворенный?

— «Сотворенный» – слишком уж громко сказано, если ваш язык известен мне в достаточной полноте оттенков, – проворчал Оссипаго. – Скорее уж «овеществленный», «сделанный осязаемым».

В ожидании разъяснений я перевел взгляд с него на Фамулим.

— Разбившись, ты стал мыслью, отраженной в умершем разуме, а он исправил твой образ, исцелил полученные тобою смертельные раны.

— Другими словами, сделал меня куклой – ходячим, говорящим чучелом себя самого, – с горечью проговорил я, однако вдуматься в суть этих слов оказалось выше моих сил. – Упав, я погиб, а здесь был убит собственным же народом.

Склонившись над трупом Апу-Пунчау, я пригляделся к нему внимательнее.

— Задушен, если не ошибаюсь, – негромко пояснил Барбат.

— Отчего Цадкиэль не вернул меня к жизни, как я вернул к жизни Заму? Не исцелил, как я исцелил Герену? Отчего я должен был умереть?

Случившееся далее поразило меня сильнее всего, пережитого до сих пор: Фамулим, опустившись передо мной на колени, поцеловала пол у моих ног.

— А отчего ты считаешь, что Цадкиэль дана подобная власть? – возразил Барбат. – Я, Фамулим и Оссипаго ничто перед ним, однако мы ему не рабы, а сам он, как ни велик, отнюдь не владыка, не спаситель собственной расы.

Вне всяких сомнений, мне следовало бы возгордиться. На самом же деле я был попросту ошарашен и убийственно смущен и, судорожными взмахами рук призывая Фамулим подняться, выпалил:

— Но ведь вы ходите Коридорами Времени!

Стоило Фамулим встать на ноги, передо мной распростерся ниц Барбат.

— Разве что совсем недалеко, Севериан, – поднявшись, пропела она. – Только ради бесед с тобою да кое-каких насущных, самых обычных дел, и не более. С точки зрения ваших солнц – и того и другого, наши часы идут противосолонь.