Книга Последний на курсе, страница 95 – Алекс Эвейкин

— С донца, — повторил я.

Он повернул ко мне один глаз поверх линзы:

— Сегодня послушный?

— Сегодня пробую.

— Хм.

Я нашёл залом, но не полез сразу. Сначала соскоблил жир у грани, вытер пальцы о тряпку, подышал ровнее. В прошлой жизни я торопился доказать, что могу. Теперь мне было важнее узнать, сколько именно могу, прежде чем чашка пойдёт к дну. Нить легла тонко. Я не держал её дольше нужного. Подвёл, отпустил. Камень дрогнул, будто хотел спорить, потом принял правку.

Первый. Тойн взял его, повертел, ничего не сказал и положил второй.

Второй был кухонный, с сальным налётом по граням. Я узнал такие сразу: их роняют в плошку, потом стыдятся и говорят, что камень «сам погас». Жир мешал видеть залом; под линзой он давал мутную радужную плёнку, и рука сама потянулась лить сильнее, прожечь грязь к чёрту. Я остановил руку. Сначала тряпка. Потом ноготь по ребру. Потом дыхание на грань, чтобы плёнка легла ровно и показала, где под ней настоящая трещина. Одна капля ушла на очистку, другая — на шов. Камень вспыхнул слабым домашним светом, не красивым, зато чистым.

Третий принёс рыжий второкурсник с воротного двора. Фонарь был чугунный, тяжёлый, и светоч внутри сидел так туго, что его пришлось вынимать щипцами. В прошлой жизни я такого в этот день не видел. Значит, уже одно моё опоздание, одно молчание, один ровный светоч сдвинули мелкое распределение работ. Не будущее целиком — только корзину у Тойна на столе. Но и этого хватило, чтобы я слишком долго смотрел на рыжего парня, пока тот не спросил:

— Чего?

— Ничего.

Я взялся за воротный светоч и едва не испортил его на первой же попытке. Узел в нём был грубый, городская работа, рассчитанная на толстые руки и долгую службу. Моя тонкая нить скользнула по краю и чуть не ушла в боковую жилку. Я успел отпустить. Камень остался тёмным, но не лопнул.

— Хорошо, — сказал Тойн.

— Я не починил.

— Зато не убил. Для начала роскошь.

Пришлось начать заново, медленнее: сначала найти, где узел сам хочет лечь, потом дать ему место. Светоч загорелся только с третьей попытки. К тому времени в моей чашке стало ощутимо пусто, не опасно ещё, но уже с тем знакомым сухим звоном, от которого умные люди убирают руки от работы.

На четвёртом у меня заболела шея. На пятом вспотели пальцы. На шестом я чуть не ошибся от радости: увидел готовый путь и почти пошёл по нему слишком быстро. Остановился, положил руки на край верстака, переждал, пока внутри перестанет звенеть самодовольное «умею».

— Не упирайся, — буркнул Тойн. — Руки в воду.

В углу стоял ковш. Вода была ледяная, с металлическим привкусом. Я опустил в неё пальцы, и боль из суставов стала ясной, простой, хорошей. Тело прежнее, расход прежний. Если забыть об этом на минуту, можно снова умереть от собственной аккуратности.

— Где нахватался? — спросил Тойн, когда я вернулся к верстаку.

— Ночью придумал.

— Ночью люди простуду хватают, а не руки.

— Я экономный.

— Вижу. Только не ври коряво. Корявую ложь чинить скучно.

Он не стал давить. Это у Тойна было почти милосердием: заметить шов и не тянуть за него при всех. При всех тут был только он, но Тойну хватало и одного свидетеля, чтобы не унижать.

Я починил восьмой светоч к сумеркам.

Без геройства, не одним взмахом: между шестым и седьмым опять сидел с руками в воде. Перед восьмым ел чёрствый кусок хлеба, который Тойн молча сунул мне боком, будто подкармливал вредную печь. После восьмого светоча у меня дрожали пальцы и звенела пустота под рёбрами, но я не упал лицом на верстак.