Книга Последний на курсе, страница 48 – Алекс Эвейкин

Это меня не обрадовало. Я-то наделся обрадоваться — нашёл же. А вышло наоборот: одно дело подозревать, что мир кончится, и совсем другое — держать в руках доказательство, что кто-то уже знает об этом сто пятьдесят лет и все эти сто пятьдесят лет аккуратно прибирает за собой. Дыра была. Я её нашёл. Но предъявить её я не мог никому, кроме себя: «смотрите, тут в описи есть строка, а на полке нет свитка» — это довод для меня, читающего узлы на бечеве, а для Делна это «бумажка завалилась, бывает, мальчик, иди спи».

Дома в те дни я бывал мало и врал много. Говорил Мире, что готовлю большую работу, засиживаюсь в книгохранилище, оттого и поздно, оттого и серый. Это было почти правдой, и она почти верила. Но на четвёртый вечер она поставила передо мной крупу, села напротив, подпёрла подбородок кулаками и сказала:

— Ты опять считаешь сильнее.

— Работа трудная.

— Врёшь. — Сказала спокойно, без обиды, как ставят диагноз. — От трудной работы ты другой. Довольный, глаз ясный. А сейчас у тебя глаз как у того, кто что-то прячет и боится, что найдут. Я этот глаз знаю. У тебя такой был, когда родители… — Она осеклась, сама испугавшись, что подобралась близко.

Я взял её ладошку, холодную от воды, подержал.

— Ничего я не прячу, — соврал я ровно, глядя ей в лицо, и возненавидел себя за то, как легко это вышло. — Просто устал. Пройдёт.

Она не поверила. Но и спорить не стала — отняла руку, взялась за крупу и ела молча, и это молчание было мне дороже всякого доказательства и тяжелее всякой улики. Я обыскал весь город в поисках одной вещи, которую можно предъявить, — а самое настоящее, что у меня было, сидело напротив и ело крупу, и его-то я как раз и оберегал от правды изо всех сил.

Тогда я пошёл к людям. Бумага горит, думал я, а человек помнит. Память не выскребешь из описи.

Я ошибся и в этом, и ошибся быстро.

К караульному с восточных ворот — тому самому, обветренному до цвета стены, что пускал нас с Тойном за стеклом, — я подгадал к вечерней смене, когда у него было время и не было над ним начальства. Принёс фляжку, как носят тем, от кого чего-то хотят; он не отказался, хлебнул, и поначалу разговорился. Он помнил всё: и зверьё, что жалось к стене третьи сутки, и волка, прошедшего под самой кладкой средь бела дня, и Кетиля, которого отрядили на дальние швы поглядеть, отчего бежит зверьё, и который вернулся не Кетилем. Он понизил голос и сказал, что и сам чует — неладно нынче с пустошью, ох неладно; сорок лет тут стоит, а такого не упомнит. Я слушал и не верил удаче: вот он, свидетель, живой, при должности, не последний на курсе — человек, которого выслушают.

А потом я спросил его в лоб: пойдёшь со мной к управе? Скажешь то, что мне сейчас сказал?

И он закрылся, как закрывается ставня на ветру.

— Чего я скажу-то, — пробормотал он, отводя глаза. — Что чую? За «чую» меня с поста снимут и пенсии лишат. У меня внуки. Зверьё жмётся — мало ли. Может, волки расплодились. — Он уже сам себя уговаривал, на моих глазах, торопливо, как уговаривают зубную боль. — Иди, парень. Ты хороший. Только меня в это не путай. Я до пенсии два года не дотяну, если начну управе про «чую» докладывать.

Гарвен-лесник жил на отшибе, у северной стены, в избе, пропахшей псиной и смолой; собаки его, учуяв чужого, было залаяли, но, не услышав во мне угрозы, успокоились и легли. Гарвен напугал меня не отказом — тем, как отказал. Он выслушал до конца, кивая, не перебивая, набивая трубку медленными движениями человека, которому некуда спешить; и под конец сказал тихо, не зло, глядя в огонь, а не на меня: