Книга Последний на курсе, страница 34 – Алекс Эвейкин

Когда дверь за ними закрылась, в мастерской постояла тишина.

— Ты на это полчаса убил, — проворчал Тойн, не оборачиваясь. — За полчаса я б тебе три светоча выправил. Жаворонок медяка не стоит.

— Не стоит, — согласился я.

— Дурак ты, выходит, мальчик, что за медяк полчаса дерёшь.

— Выходит, дурак, — сказал я.

Тойн помолчал. Потом снял линзу, протёр её о подол — она и так была чистая, — и сказал, глядя мимо меня в окно, куда ушли возчик с девчонкой:

— Я тебе вот что скажу, и больше не повторю, не люблю. Светоч всякий выправит, у кого руки на месте. А вот вынуть чужую дурь и не убить под ней живое — это, мальчик, немногие. Я в твои годы не умел. Я в твои годы силу любил, как все. — Он надел линзу обратно. — Машка твоя теперь будет спать. Из-за тебя. Запиши себе это куда-нибудь, где у тебя список того, что ты не умеешь. Поперёк запиши.

Я не сказал ничего. У меня и не было слов — у меня в груди стояло то редкое, тесное, тёплое, чему я не знал тогда настоящего имени и чему научусь бояться много позже: ощущение, что я не последний. Что я, может быть, вообще не про «последний» и не про «первый», а про что-то третье, чему в списках Веретена нет графы.

И в ту самую минуту, когда мне стало так хорошо, я снова его услышал — тот, глубокий. Он тикнул где-то под радостью, ровный и терпеливый, и я поймал: короче, чем утром. Опять короче. Будто он отзывался на моё тепло, как отзывается на свет тень, — чем ярче у тебя, тем он чернее с краю. Я стиснул зубы и загнал его обратно вниз, под слух, под жаворонка, под Машкино «спасибо, мастер». Не сегодня. Сегодня — моё. Я отвоевал себе этот день голыми руками и не отдам его той мерной чужой капели за просто так.

Я доработал день как на крыльях — к вечернему практикуму вернулся в Веретено, и светочи там шли у меня гладко, один за другим, восемь штук. Делн буркнул своё «ровно» и даже не нашёл, к чему прицепиться, — а он умел находить, у него это была служба и едва ли не единственная радость: отыскать огрех у последнего на курсе. Сегодня не отыскал: потоптался у моего ящика, повертел в руках восьмой светоч и ушёл. Я отметил себе эту мелкую, но приятную примету удачного дня. Я шёл домой нижним городом, и город был тёплый, предвечерний, пах хлебом и стружкой, и где-то под этим тёплым, на самом дне, всё тикало далёкое и неотступное — но я в тот вечер решил его не считать. Я, который считает всё. Один вечер. Я заработал себе один вечер не считать, и я его себе взял.

По дороге я завернул на рынок и купил Мире пряник — просто так, без повода; денег было в обрез, а сегодня я заработал не медяк, что бы ни говорил Тойн про жаворонка. Пряник был дешёвый, кривой, обсыпанный мятым сахаром, и я нёс его в кармане бережно, придерживая рукой, чтоб не раскрошился. Я думал о Машке, которая нынче уснёт под жаворонка, и о возчике, который сказал мне «мастер» и не засмеялся; и о том, что у меня в кармане лежит пряник для одной сестры и осколок для её оберега, и оба — то самое хорошее, которое она с утра велела принести. Я нечасто приходил домой с тем, о чём меня просили. Сегодня шёл с полным карманом.

Дома я первым делом достал из внутреннего кармана тряпицу с осколком — тем самым, с Заводи, чистым, спавшим глубже всех. Мира спала уже вполглаза, караулила меня, как всегда. Я сел у окна с её серебряным оберегом и старым тусклым сердечником, который пора было менять, и при последнем свете дня стал вставлять новый — заводский, холодный, ровный, без единого залома.