Книга Последний на курсе, страница 30 – Алекс Эвейкин

— Чем пахнет? Пустошью?

— Пустошью, — сказал я.

— Фу. Гадость. Не ходи туда больше.

— Не буду, — пообещал я и сам почти поверил, потому что очень этого хотел, а себя я умел уговорить на что угодно ради спокойного сна.

Я накормил её, выслушал отчёт о том, как кот всё-таки признал её капитаном, уложил спать, снял с её шеи тёплый оберег и положил на подоконник, к камешкам и перу сойки. А потом ещё долго сидел у тёмного окна, не зажигая светоч, и слушал, как мирно дышит во сне сестра, в которой маны на стену, и как ровно, медленно, терпеливо тикает у меня в голове чужая огромная мелодия, которую я принёс с Заводи и никак не мог выгнать.

До утра я держал её. Уговаривал себя, что Тойн прав, что тонкие и вправду слышат свой страх. Под утро, когда за окном начало сереть, я провёл ногтем по подоконнику две крошечные черты: дневную и ночную.

Ночная легла ближе — совсем чуть-чуть, на толщину ногтя.

А толщину ногтя в работе видно.

Считать я себе запретил — счёт сидел под слухом сам, без спросу. Два дня я носил его в голове и не говорил никому.

Тот далёкий мерный счёт, который я принёс с Заводи, не уходил. Он сидел где-то под слухом, ниже всех городских звуков, и тикал — медленно, терпеливо, на одну долю короче, чем позавчера, я проверял. Я гнал его, как гонят надоевшую песенку, и он уходил днём, когда руки были заняты, и возвращался ночью, когда они освобождались. Тойн сказал — тонкие слышат свой страх. Я очень хотел, чтобы Тойн был прав. Я даже почти научился делать вид, что он прав: для этого надо было всё время чем-нибудь занимать руки, а руки у меня в мастерской и так не простаивали.

Утром Мира провожала меня к двери и держала речь.

— Ты сегодня какой, — сказала она, разглядывая меня, как разглядывают сомнительную луковицу: с какого боку срезать. — Опять недоспанный. Глаз недоваренный.

— У меня все глаза недоваренные, — сказал я. — Я последний на курсе. Нам недоваренные положены по списку.

— А вот и нет. — Она сунула мне в карман горбушку, насильно, как совала всё, что считала нужным мне всучить. — Один глаз недоваренный. А другой — будто ты что-то задумал. Хорошее. Я за хорошим слежу. Принесёшь?

— Что принесу?

— Хорошее. Ты когда задумываешь хорошее, потом приносишь. Я заметила.

Я пообещал принести хорошее, не очень понимая, откуда мне его сегодня взять, и пошёл наверх, в Веретено, оставив сестру вести её бесконечный спор с котом, который у неё нынче проходил по разряду подчинённых.

В то утро я пришёл к Тойну рано и обрадовался, что работы навалом.

Работы было навалом потому, что начиналась осень, а осенью у всего нижнего Кальдера разом вспоминалось, что скоро холода и что светоч в сенях, который весь год коптил вполнакала, надо бы починить, пока не настал тот вечер, когда без него никак. Чинить городские светочи — хлеб Тойновой мастерской, неблагодарный и вечный, как штопка. Я сел на свой табурет в углу, к щербатому ящику, и Тойн молча, не здороваясь, начал ставить передо мной камень за камнем: снимет с полки, оглядит, поставит, потянется за следующим. Я их брал. Заломленный у донца — поправил. Залитый дурной рукой через край — выпустил лишнее, не выплеснув. Я работал и слушал вполуха, как Тойн ворчит на воск, и почти не слышал той, другой, глубокой капели, и был этому почти счастлив.