Книга Последний на курсе, страница 154 – Алекс Эвейкин

Слово «проиграть» легло на верстак и осталось лежать между нами, пока мы чертили маршрут. Я не спорил. Если назвать ход победой, он станет слишком лёгким, а лёгкого в нём не было: я отдавал старую роскошь быть никем.

Правила были наши, выверенные: ночь, маршрут, время, петухи.

Мира взяла договор по всей форме. Куда — к Старому городу. С кем — Тойн у второго поворота. До каких петухов — до третьих. Без «устал». Она выслушала, кивая в такт, как кивает писарь, и в конце добавила пункт, которого раньше не было:

— Камешек.

— Что — камешек?

— Который на обратные дороги. Покажи, что взял.

Я показал — левый карман, дорожный, гладкий. Она потрогала его сквозь ткань, как трогают печать на письме, и только после этого отступила от двери.

— И вот ещё, — сказала она уже мне в спину. — Когда вернёшься, разбуди. Не утром скажешь, а ночью. Я проверю, что ты ночью, а не утром. Я умею спать и проверять.

— Это как?

— Это моё дело, — сказала Мира с достоинством человека, у которого есть профессиональные тайны.

Тойн встал у выхода из Старого города — дальше, чем обычно, у второго поворота: ближе к колодцу я его не пустил, и он, что удивительно, не спорил. Понимал, чем пахнет эта ночь. Прощаясь, он не сказал ни «удачи», ни «осторожнее» — сунул мне в ладонь огрызок мела, моего, цехового, которым я ставлю точки.

— Подписываться — так своим, — буркнул он. — А то знаю я тебя: сэкономишь.

К спуску я подошёл во вторую стражу, тёмной стороной, той же дорогой, какой ходил умирать.

Ноги помнили её сами — вот в чём была дрянь. Тело шло по этим камням, как по заученному, узнавая выбоину, угол, нависший карниз, и где-то на полпути я уже дышал через раз, по-рабочему, как дышал тогда. Я остановился в тени, спиной к мокрой стене, и переждал, пока дыхание станет моим, а не тогдашним. По переулку прошла кошка, серая, тонкая, деловая; я позавидовал ей ровно до угла. Её никто не звал к собственной смерти.

У сухого сруба я постоял отдельно. Отсюда начинались ступени — семьдесят восемь до первой площадки, я считал их однажды, спускаясь к собственному узлу, и счёт этот никуда из меня не делся. Старухи на пороге не было и в этом круге; дверь её стояла тёмная. Я снял шапку — сам не знаю, зачем: то ли камню, то ли ей, то ли тому мальчишке, который прошёл здесь когда-то с заморышем-светочем и большими планами. Надел обратно. У меня не было права приносить к его двери того мальчишку. Тот пришёл смотреть. Этот шёл говорить.

Дверь была, как я её слышал: пробка отведена на ладонь, щель дышит холодом и старой пылью. Изнутри тянуло тем самым сухим камнем, который я помнил в горле лучше любого запаха. Нить-указатель лежала от щели вверх по кладке, тонкая, терпеливая, почти радушная. Шагах в десяти от неё я сел на корточки у стены, развернул тряпицу и достал то, что готовил весь вечер у Тойна: две вощёные нити, медный крючок, обрезок старой протяжки.

Работать рядом с его нитью было всё равно что вдевать иголку, стоя по пояс в чужом капкане. Камень под коленом был холодный и шершавый; в щели за дверью что-то сухо осыпалось, и я едва не поднял голову. Я не касался его нити. Я положил свою — параллельно, в полупальце, тем же манером, той же лаской, какой он выкладывал свои: вот я, говорила моя нить, посмотри. Только вела она не внутрь, не к двери. Она вела к его собственной нити и упиралась в неё остриём, как упирается взгляд.