Книга Последний на курсе, страница 123 – Алекс Эвейкин

— Вдова Сольна сегодня вышла на крыльцо, — сказала Мира наконец. — Без палки.

— Врёт.

— Я видела.

— Тогда палка обиделась.

Мира фыркнула, но не так, как обычно. Половиной рта.

Она рассказала про кота-капитана, который опять проиграл собаке Бричена и сделал вид, что это был манёвр; про дочку зеленщика, у которой пирог поднялся только с одного края; про то, как соседская малышка пыталась научить курицу сидеть на команде. Я слушал, правда слушал. В этом и была мерзость: часть меня сидела за столом, грела пальцы о кружку и любила этот вечер, а другая уже лежала на Медном мосту боком к выбоине, с «Течью» в рукаве.

Мира поймала меня на середине её рассказа.

— Ты не здесь.

— Здесь.

— Нет. Ты делаешь лицо, как когда считаешь, сколько соли в кашу, а сам думаешь про Веретено.

— Соли в кашу надо меньше.

— Значит, всё-таки считаешь.

Она хотела улыбнуться, но не смогла. И я вдруг разозлился: не на неё, на эту её точность. Я спас Кетиля, держал день в руках, видел швы, которые другим не снились, — а одиннадцатилетняя девочка с мукой на пальцах всё равно попадала в меня вернее Делна.

— Мира, я устал.

Она сразу отступила. Это было нечестно с моей стороны, потому что усталость у нас дома была словом с пропуском: уставшего не мучили. Она кивнула, собрала крошки в ладонь и отнесла их на подоконник птицам на утро. Птицы у неё были приучены к расписанию лучше, чем я.

Ночью я ждал её дыхания.

Дом остывал медленно. Внизу у Бричена скрипнула балка, потом затихла. Где-то в стене царапнула мышь. Мира ворочалась долго, обиженно, как ворочаются дети, которые решили не задавать вопрос и от этого не могут уснуть. Я лежал на своём тюфяке и считал не время — промежутки между её движениями. Наконец дыхание выровнялось.

Я встал и ступил ближе к стене: доска у двери, которая обычно скрипела под пяткой, промолчала. Куртка висела на крючке, «Течь» в ней была тяжелее, чем утром. Я надел её, застегнул одну пуговицу, потом вернулся и поправил одеяло у Миры: край сполз с плеча. Она шевельнулась, и я застыл с протянутой рукой.

— Алекс? — пробормотала она во сне.

Я должен был ответить. Или лечь обратно. Или хотя бы снять куртку и посидеть до утра на полу, пока собственная гордость не выдохнется. Мира снова задышала ровно, и я вышел.

На столе остался третий кусок лепёшки, завёрнутый на завтра. Я увидел его уже от двери: белая тряпица, уголок подвёрнут Мириной ладонью, два маковых зерна прилипли к ткани. На миг меня взяла нелепая мысль забрать его с собой. Если уж идти умирать, то хотя бы не дать добру зачерстветь. Я не взял.

От этой маленькой честности стало легче, и я тут же использовал её как разрешение для большой лжи.

Кальдер ночью пах уже не хлебом — мокрой верёвкой, кошачьей шерстью и холодным железом. По дневной улице люди идут лицами друг к другу; ночью город поворачивался к тебе стенами, углами, закрытыми ставнями. На втором повороте дозорный ещё стоял у фонаря, ковырял ногтем ремень и зевал так широко, что блеснула пломба на дальнем зубе. Через семь минут он уйдёт к вдове Кляйн за вином в долг. Я знал это. Подождал в тени лавки, пока он ушёл, и перешёл улицу.

Собаки меня знали: сторожевая под башней подняла голову, втянула воздух и снова положила морду на лапы; у кузни пёс тихо стукнул хвостом по доскам. Это показалось мне знаком доброй дороги, хотя это были просто собаки.