Книга Цена весны, страница 185 – Дэниел Абрахам

— Сколько людей я убила, папа-кя? Сколько людей я убила этим?

— Шшш, — сказал Ота. — Не имеет значение. Ничто из того, что мы сделали, не имеет значения. Важно только то, что мы сделаем дальше.

— Цена слишком высока, — сказала Эя. — Мне очень жаль. Ты скажешь им, что мне очень жаль?

— Если захочешь.

Ота нежно покачал ее, и она разрешила ему это сделать. Остальные знали, о чем он говорит с Эей, если не точно, то, по меньшей мере, приблизительно. Ота видел озабоченность Даната и холодный оценивающий взгляд Идаан. Он видел и то, что стражники повернулись к нему спинами, из уважения, и Маати, на носу, тоже повернулся спиной, но по другой причине. Ота почувствовал, как в груди опять вспыхнул гнев, язычок пламени поднялся из старых углей. Все это дело рук Маати. Ничто из этого не произошло бы, если бы Маати не был настолько сильно согнут виной — или обманут оптимизмом, — что закрыл глаза на опасность.

Или если бы Ота нашел его и остановил, когда пришло первое письмо. Или если бы Эя не поддержала подпольную школу Маати. Или если бы Ванджит не сошла с ума, Баласар отказался бы от своих амбиций, а весь мир был бы сделан с начала. Ота закрыл глаза, дав темноте сотворить достаточно большое пространство для женщины в его руках и своего сложного сердца.

Эя что-то прошептала, он не разобрал, что именно. Он вопросительно хмыкнул, она закашлялась, и только потом повторила:

— В школе не было никого, с кем я бы могла поговорить. Я так устала все время быть сильной.

— Я знаю, — сказал он. — О, любимая. Я знаю.

Этой ночью Ота крепко спал, убаюканный истощением, негромкими, знакомыми голосами и шепотом реки. Он спал так, словно был болен и жар только что спал. Словно был слаб, но сила уже начала возвращаться. Завладевшие им сны растаяли, как только он ощутил свет и движение — менее материальные, чем паутина, менее устойчивые, чем туман.

Воздух казался чище. Ранний утренний туман сгорел под белыми солнечными лучами. Они съели вареную пшеницу, мед и сухие яблоки, выпили черный чай. Помощник лодочника крикнул, лодочник ответил, и они опять выплыли на Киин. Обиженный Маати держался так далеко, как только мог от Оты, но постоянно бросал взгляды на Эю. Ревнует, предположил Ота, видя разговор отца с дочерью и не будучи уверен в ее преданности. Эя, со своей стороны, разговаривала только с братом, тетей и Аной Дасин, сидела с ними, ела с ними и, сжав челюсти, поддерживала беседу с решимостью лошади, везущей наверх тяжелый груз.

Они плыли на север, и характер реки менялся. На юге она была широкой, медленной и ленивой, но, приближаясь к Удуну, сузилась больше, чем на сто ярдов, и побежала намного быстрее. Печь по-прежнему ревела, котел подпрыгивал и жаловался. Гребное колесо выплевывало речную воду, поливая палубу почти до носа. Ота мог бы заволноваться, если бы лодочник и его помощник не казались такими довольными собой. Тем не менее, когда котел зазвенел после особенного громкого удара, Ота посмотрел на него с подозрением. Он уже видел, как котлы взрывались по швам.

Медленно текли миля за милей, но все равно быстрее, чем могла идти поэт. Любое движение на берегу мгновенно приковывало внимание Оты. Птица, олень или игра света. Он спрашивал себя, что они будут делать, если она появится, с андатом в руках, и всех ослепит. Больше всего он боялся за безопасность Даната, Эи и Аны, хотя и знал, что опасность грозит ему так же, как и им, и они лучше разбираются в ситуации.