Книга Цена весны, страница 166 – Дэниел Абрахам

— Перед тобой, возможно, — сказала Идаан. — Я провела годы, разговаривая об этом с мертвыми. Они не очень-то отвечали.

— Ты тоскуешь по ним?

— Да, — ответила она без колебаний. — Да, тоскую.

Они опять погрузились в молчание. Данат и Ашти Бег оживленно обсуждали этические проблемы показных боев. Ана хмуро слушала их, прижав руку к животу, словно съеденная рыба беспокоила ее желудок.

— Если бы Маати был здесь сегодня вечером, — сказал Ота, — и потребовал бы должность императора, я бы охотно отдал ему.

— Он бы вернул ее обратно через неделю, — улыбнулась Идаан.

— Кто говорит, что я бы ее взял?

Они выехали утром. Усталых лошадей заменили, остальные хорошо отдохнули. Повозки загрузили деревом, водой и углем. Ана выглядела хуже, но старалась держаться молодцом. Идаан не отходила от нее, словно личный телохранитель, к видимому неудовольствию Даната. Их преследовал холодный ветер, сдувавший листья с деревьев.

Новости об отряде императора соседствовали с ошеломляющими рассказами о загадочном ребенке на постоялом дворе. Никакой посыльный больше не волновал Оту словами об огне или смерти. Дважды Оте чудилось, что Синдзя сидит рядом с ним, его платье, черное, как крыло летучей мыши, мокро от морской воды. И каждый раз он просыпался с неясным чувством покоя. И на каждой остановке они слышали, что поэты проезжали незадолго перед ними.

Три дня назад. Потом два.

Когда они добрались до реки Киин, темной как чай от свежеопавших листьев, оставался только день.

Холод набросился на них в середине дня, западный ветер трещал ветками деревьев и гнал поперек реки гребни мелких волн. Днем они покрывали большое расстояние, но ночь означала высадку на берег. Лодочник был непреклонен. Река, сказал он, живая: от путешествия к путешествию меняется. Мели движутся, камни там, где никогда не было. Лодка сидит в воде в меру и может пройти над многими опасностями, но незаметный в темноте топляк вполне может пробить и палубу. Лучше спешить при свете дня, чем плыть в темноте. Все это лодочник сказал тоном, не оставляющим места возражениям.

Они разбивали лагерь на берегу реки и просыпались в насквозь промоченной росой одежде и в мокрых палатках. Утренний свет опять заставал их в воде, котел на корме зло бормотал что-то про себя, гребное колесо наказывало воду.

Сегодня Маати сел подальше от шума, завернулся в два шерстяных платья и смотрел на деревья, строем шедшие с севера на юг, как армия, собиравшаяся проглотить Сарайкет. Большая Кае и Маленькая Кае сидели на корме, беседуя с лодочником и его помощником, когда мужчины снисходили до разговора. Ванджит сидела на носу, Эя — в центре лодки. Они обе отвернулись друг от друга и старательно поддерживали расстояние; черные глаза андата с яростью и голодом поочередно глядели на них. Все равно что смотреть на сражение на ножах, развернувшее у входа в переулок, сражение, длящееся часы и дни.

Теперь было трудно вспомнить дни перед тем, как они раскололись. В то время годы, в течение которых он скрывался, казались наказанием. Жить в складах, читать лекции, в которых он вспоминал то, чему его учили в юности, и добавлял новое, пытаться понять отличие женского способа мышления от мужского, и как этом отличие использовать в грамматике. Его возмущала такая жизнь. Он помнил, как, истощенный после дневной работы, заползал в койку. Он все еще мог себе представить выражения голода и решимости на их лицах. Тогда он этого не видел, но их всех вела надежда. Даже когда им приходилось платить андату мрачную цену, даже печаль и горе после неудачного пленения поддерживали чувство товарищества.