Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 222 – Дэниел Абрахам

— Я намерен понаблюдать, – сказал Семай. – А если понадобится предпринять, буду наготове.

Они свернули на мощеную дорогу, что вела к дому поэта. Высаженные вдоль дороги дубы с искусно сформированными кронами тихо шуршали на ветру, новые весенние листья терлись друг о друга, словно тысяча крохотных ладошек.

Семай пожалел, что не прихватил у Бараафа свечу в дорогу, и, дав волю воображению, представил, что в тени деревьев стоит и пристально смотрит на него своими темными глазами загадочный поэт Маати Ваупатай.

— Ты его боишься, – сказал андат.

Семай не ответил.

В тени деревьев действительно появилась какая-то фигура. Поэт остановился и вдел руки в рукава. Андат тоже остановился. До дому было совсем близко – Семай видел свет оставленного на пороге фонаря.

Сердце забилось чаще – он вспомнил историю об убитом в далеком городе поэте. И тут фигура вышла из тени и встала на его пути. Сердце все так же учащенно колотилось в груди, но теперь уже не от страха.

Она по-прежнему была в скрывающей только половину лица маске. В тех же черно-белых одеждах. Семай даже на фоне шороха листвы слышал, как шуршат дорогие ткани.

Поэт шагнул вперед и принял позу приветствия.

— Идаан… Чем могу… Не ожидал тебя здесь увидеть… То есть… Плохое начало, да?

— Попробуй еще раз, – сказала она.

— Идаан.

— Семай.

Она шагнула к нему. Теперь он видел румянец на ее щеках. Уловил слабые ореховые нотки перегнанного вина в ее дыхании.

Когда она заговорила, слова звучали отчетливо и резко:

— Я видела, что ты сделал с Адрой. В камне остался след от его каблука.

— Я тебя обидел?

— Меня – нет. Он ничего не понял, я промолчала.

Семай смутно осознал или на физическом уровне почувствовал, что Размягченный Камень удаляется, как будто выполняя его не высказанное вслух пожелание.

Теперь они с Идаан стояли на дорожке одни.

— Нелегко тебе, да? – спросила Идаан. – Состоишь при дворе, но не придворный. Самый почитаемый в городе человек, но все равно чужак.

— Я справлюсь. Ты пила.

— Да, пила, но я знаю, кто я и где я. И знаю, что делаю.

— И что же ты делаешь, Идаан-кя?

— Поэты не могут жениться, верно?

— Верно, не могут. В нашей жизни редко есть место семье.

— А возлюбленные у поэтов бывают?

Дыхание у Семая участилось, и он усилием воли заставил себя дышать спокойнее. Где-то в его сознании промелькнула мысль, что все это довольно забавно. Но мысль принадлежала не ему.

— Да, у поэтов бывают возлюбленные, – ответил он.

Идаан шагнула к нему. Она его не коснулась и не промолвила ни слова.

Ушел холод, ушла темнота. Все чувства стали яркими и чистыми, как полуденный воздух, ум – сосредоточенным, как в тот день, когда Семай подчинил себе андата.

Идаан взяла его руку, медленно провела ее между складок своих одежд и прижала к груди.

— Идаан-кя… у тебя есть возлюбленный. Адра…

— Хочешь, чтобы я провела ночь у тебя?

— Да, Идаан, хочу.

— И я тоже этого хочу.

Семай был не в силах думать ни о чем. Его кожу словно ласкало невидимое ночью солнце. Какой-то не поддающийся определению звук в ушах оградил поэта от всего остального мира, оставив только то, что он чувствовал, прикасаясь ладонью к покрывшейся мурашками прохладной коже.

— Я не понимаю, зачем ты это делаешь, – сказал он.

Губы Идаан чуть приоткрылись, она отстранилась от Семая всего на каких-то полдюйма. Его ладонь прижималась к ее груди, он не отрываясь смотрел ей в глаза. Поэта пронзил страх – вот сейчас она сделает шаг назад, и его пальцы запомнят только этот момент, и возможность будет упущена.