Книга Сын, о котором ты не знал, страница 97 – Ева Шах

Не касаясь.

Сохраняя расстояние.

Я всё равно чувствовала его тело так отчётливо, будто между нами нет даже воздуха.

— Спи, — прошептал он.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что ты рядом.

Он тихо усмехнулся.

— Это плохая причина или хорошая?

Я повернула к нему лицо.

В полутьме он казался моложе. Уязвимее. Настоящим.

— Самая страшная, — прошептала я.

Он медленно поднял руку.

Коснулся моих волос.

Потом щеки.

Очень осторожно.

И вот тогда я сама потянулась к нему.

Мы целовались тихо. Почти невесомо. Не как люди, сорвавшиеся в безумие, а как те, кто слишком долго шёл к одному-единственному “можно”.

И в этом поцелуе было столько нежности, что она почти пугала сильнее страсти.

Утром, конечно, всё снова стало сложнее.

Так всегда бывает.

Ночью чувства звучат как правда.

Днём в них просыпается разум с папкой вопросов.

Когда я открыла глаза, Артём уже стоял у окна с Мироном на руках. Сын бодро агукал ему что-то очень важное, а он, чуть раскачивая его, слушал с самым серьёзным видом на свете.

И это зрелище было таким прекрасным, что у меня внутри сразу же поднялся второй слой эмоций — страх.

Потому что красота семейной картинки всегда для меня теперь шла рука об руку с вопросом:

а не обманусь ли я снова?

Он обернулся.

Увидел, что я проснулась.

Улыбнулся.

Тепло. По-настоящему. Без напряжения.

— Доброе утро.

— Доброе.

Я села, поправляя футболку, и почему-то сразу почувствовала неловкость. Не стыд. Не сожаление. А именно неловкость людей, которые слишком долго были бывшими и вдруг оказались в очень настоящем утре вместе.

— У нас тут мужчина уже встал в шесть и считает, что это абсолютно нормально, — сказал Артём.

— У него твоя деловая жилка. Любит планировать чужой день без спроса.

Он хмыкнул.

И эта лёгкость была такой хрупкой, что мне захотелось спрятать её от любого резкого звука.

Но, конечно, уже через полчаса я сама всё испортила.

Не специально.

Просто спросила:

— Это ничего не меняет, да?

Он замер.

— Что именно?

— Ночь. Поцелуй. Всё это.

Улыбка ушла с его лица не сразу. Медленно.

— А ты бы хотела, чтобы меняло?

Я вцепилась пальцами в край одеяла.

Вот.

Вот почему я сама себя ненавижу иногда.

Потому что вместо того, чтобы просто прожить тёплое утро, мне обязательно нужно залезть в самое страшное.

— Я хочу понимать, куда мы идём, — сказала я.

— Мы идём туда, куда идём уже несколько месяцев. Медленно. Честно. Без прыжков через ступени.

— То есть… мы не вместе?

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— А ты готова сказать, что мы вместе?

Я открыла рот.

И снова не смогла.

Потому что “вместе” для меня уже не было просто словом. Оно было домом, который однажды рухнул, и теперь я боялась войти в него даже после ремонта.

Он кивнул, увидев моё молчание.

— Вот и я не хочу тебе врать красивыми формулировками. Мы — не то, что были раньше. И ещё не то, чем, возможно, можем стать.

У меня сжалось сердце.

— Это очень неприятный ответ.

— Зато честный.

Да.

Опять.

Чёртова честность.

Иногда мне казалось, что мы наконец научились говорить правду только тогда, когда уже почти убили всё выдумками и молчанием.

Через пару дней случился первый настоящий тест нашей “новой честности”.

И, конечно, касался он не любви.

Денег.

Вернее, моей работы.

Мне предложили крупный проект через знакомых из университета — частный интерьерный заказ с хорошим бюджетом и возможностью потом выйти ещё на несколько клиентов. Для моей мастерской это было почти как кислород. Я загорелась сразу. Настолько, что весь вечер ходила с блокнотом и делала наброски прямо на кухне, пока Мирон спал.