Книга Сын, о котором ты не знал, страница 93 – Ева Шах

И я отвечала.

Всем телом.

Без слов.

Да, да, да.

Пока нас не прервал резкий детский плач из спальни.

Мы одновременно отпрянули и рассмеялись.

— У него феноменальное чувство драматургии, — хрипло сказал Артём.

— Весь в тебя.

— Не ври. Весь в тебя.

И это было… счастье.

Неполное.

Хрупкое.

Но счастье.

Именно в тот момент, когда я почти начала верить, что у нас правда может получиться, жизнь снова решила проверить нас на прочность.

Отец Артёма пригласил нас на ужин.

Нас.

Всех троих.

Если бы кто-то со стороны слышал, как это прозвучало, он бы, наверное, не понял, почему у меня сразу похолодели руки. Но я слишком хорошо знала этого человека. Его сухой взгляд, его манеру говорить через смысловые швы, его нелюбовь к слабости и привычку оценивать людей по тому, насколько они соответствуют конструкции мира, в которую он верит.

— Я могу отказаться, — сказал Артём, когда сообщил об этом.

Мы сидели в машине после прогулки. Мирон уже спал в автолюльке на заднем сиденье.

— Ты хочешь поехать? — спросила я.

Он помолчал.

— Я хочу, чтобы мой отец знал своего внука. Но не ценой твоего спокойствия.

Это было… важно.

Раньше он бы просто решил.

Теперь — спрашивал.

Я посмотрела на сына через плечо.

На мужчину рядом.

На зимний вечер за окном.

И поняла: если мы правда идём ко второму шансу, нельзя строить его в теплице. Настоящая жизнь всё равно однажды предъявит старые узлы.

— Поедем, — сказала я.

Ужин проходил в доме его отца. Большой, строгий, тихий дом, в котором всё было слишком идеально, чтобы казаться живым. Когда мы вошли, я сразу почувствовала себя девочкой в чужом, дорогом музее, куда пустили по недоразумению.

Отец Артёма встретил нас у камина.

Его взгляд скользнул по мне, потом по сыну на руках у Артёма — и в этом взгляде было столько всего, что я не успела считать и половины.

— Здравствуй, Ева, — сказал он.

— Здравствуйте.

Потом посмотрел на внука.

И лицо его вдруг дрогнуло.

Совсем чуть-чуть.

Но я увидела.

— Дай мне посмотреть, — сказал он сыну.

Не мне.

Не Артёму.

Сыну.

И от этого у меня внутри тоже что-то смягчилось.

Вечер был странным. Почти мирным. Отец Артёма держал Мирона на руках с такой осторожностью, будто боялся собственной грубости. Спрашивал про режим, здоровье, имя. Несколько раз посмотрел на меня так, словно хотел что-то сказать, но не находил форму.

Когда Артём ушёл в кабинет за каким-то вином, мы с его отцом на несколько минут остались в гостиной вдвоём.

Мирон спал у меня на руках.

— Я был неправ насчёт вас, — сказал он вдруг.

Я подняла глаза.

— В каком смысле?

— В том, что считал вас слабой.

Я не знала, что ответить.

Он усмехнулся сухо.

— Не спешите принимать это за комплимент. Скорее за констатацию собственного идиотизма.

И вдруг добавил:

— Мой сын многое испортил. Но вы тоже не щадили.

У меня перехватило дыхание.

— Я знаю.

Он кивнул.

Потом посмотрел на спящего Мирона.

— Надеюсь, хотя бы с этим маленьким человеком вы двое будете умнее, чем были друг с другом.

И вот от этих слов, сказанных без пафоса, без защиты сына, без нападения на меня, мне почему-то захотелось плакать.

Потому что это и была вся суть.

Мы были неумны в любви.

Слишком горды.

Слишком ранимы.

Слишком сильны не в ту сторону.

И теперь только от нас зависело, станет ли наш сын платить за это всю жизнь.