Книга Яйца всмятку, страница 47 – Мари Соль

— Оль, — приглушённо стонаю, сжимая в руках её тело, — Олечка, Оля. Прости меня, Оль.

— Не позорься, Сорокин! Вставай, — говорит её голос. Холодный, как и песок под моими коленями.

Я поднимаю глаза:

— Я не встану! Не встану, пока ты меня не простишь, — и обхватываю её, опоясываю своими руками.

Ольга морщится:

— Жень! Ну, что за детский сад? В самом деле! Ты думаешь, встал на колени, и всё? И этого достаточно? Ты думаешь, так это делается?

— А как? Скажи мне, Оль? Как нужно? Я всё сделаю! Я на всё готов! На всё абсолютно, — в пылу я трясу её, — Ну, хочешь, спать буду на коврике возле квартиры? Ну, хочешь, руку отрежу себе? Палец! Хочешь?

— Лучше член, — отзывается Ольга.

— Я серьёзно, Оль, — закрываю глаза, — Что мне делать теперь? Без тебя и без Катьки. Без тебя жизни нет. Нет жизни, ты понимаешь?

Ольга смотрит вперёд, не на меня. Как будто меня и не существует.

— Надо раньше было думать об этом.

— Надо, Оль! Надо. Но теперь-то что делать? — не унимаюсь я. Тычусь в неё, как щенок. Вот только она не приголубит больше. Не коснуться её нежных рук. Вся нежность из них куда-то исчезла.

— Хватит, Жень. Я устала, — отвечает она.

— Ты же говорила, что вынесешь мне приговор, если я буду честным? Ты же говорила, Оль, — напоминаю я, задом чувствуя пятки. Плевать, что испачкаюсь! Я уже так перепачкан, что и словами не выразить...

— А я и вынесла, — усмехается Ольга.

— Какой? — поднимаю глаза на неё.

Она опускает свои:

— Мы разводимся.

Мои руки опускаются. Я жмурюсь от боли. Нет сил пошевелиться даже. Не то, чтобы встать. Она же, воспользовавшись этим, спешит убежать от меня. Хватает пакет и бумагу.

Я догоняю её уже у подъезда. Преграждаю дорогу.

— Ну, что ещё? — раздражённо и зло восклицает она.

— Я не пущу тебя, слышишь? — я уже и сам злюсь, — Я не дам тебе развода!

— Значит, будем разводиться через суд, — равнодушно бросает она и пытается обойти меня сбоку.

Я хватаю её за предплечье:

— Через суд, значит? Да? Вот так тебе не терпится от меня избавиться? А, может, у тебя у самой кто-то есть?

Оля морщится. То ли от боли, так как ладонь моя сжалась уже чересчур. То ли от мерзости сказанных слов. Я и сам себе мерзок! Но этот всплеск, адресованный ей, как акт отчаяния.

— Конечно, — кивает она и кривит губы, — Ведь я же изменщица, пьяница и просто ужасная мать.

Моя хватка на её плече ослабевает:

— Нет, Оль! Оль, прости... Я..., — не успеваю я договорить, как моего плеча касается кто-то. Достаточно грубо и жёстко.

Обернувшись, я вижу Андрея. Его лицо искажено злобой. Кулаки сжаты, словно он хочет ударить меня.

— Чего тебе надо? А ну-ка руки от неё убери! — рычит малолетний засранец.

Я поднимаю ладони вверх, как будто сдаюсь. Он дышит порывисто, вот-вот набросится:

— Всё, всё, остынь! — говорю ему.

— Что ты здесь делаешь? Какого хрена ты ходишь сюда? Ты больше здесь не живёшь, тебе ясно? — исторгает он злость из себя.

Я сцепляю зубы. Так бы и врезал ему! Каждое слово, как плеть. Как будто специально он их выбирает.

— У тебя не спросил, — рычу сдавленно.

— Не ходи сюда больше, иначе..., — прерывает он фразу.

— А иначе что? — выставляю вперёд подбородок. Он хоть и с меня ростом почти и такой же крепыш, но едва ли осилит тягаться с папкой на равных. Мой взгляд говорит: «Ну, давай! Покажи мне, на что ты способен?».