Книга Сводница без тормозов, страница 37 – Любовь Перуница

— Кстати… Я беременна. От Жени. Все анализы уже подтвердили. Так что наше с ним будущее… оно уже началось. А у тебя его никогда не было.

Дверь за ней закрылась. А мой мир рухнул.

Звуки салона — тихая музыка, голоса, звон инструментов — пропали, заглушённые оглушительным гулом в ушах. Ноги подкосились, я с трудом нашла опору, ухватившись за край стола. Ладони стали ледяными и влажными.

Беременна. От Жени.

Эти слова крутились в голове, не находя выхода, ударяя изнутри с новой и новой силой. Вся моя хрупкая надежда, все его слова, его «скучаю», его «скоро всё объясню» — всё это рассыпалось в прах, оказалось жалкой ложью, игрой.

Перед глазами поплыли тёмные пятна. Грудь сжало так, что не могла вздохнуть. Казалось, вот-вот сердце разорвётся от боли. Я чувствовала себя обманутой, уничтоженной, растоптанной. Он был с ней. Он… ребёнок. Их ребёнок.

Слёзы подступили к горлу, горькие и обжигающие. Я сглотнула их, стиснув зубы до боли. Я не могла заплакать здесь, на виду у всех. Не могла показать ей, что она добилась своего.

Но внутри всё кричало от несправедливости и боли. Рухнули последние опоры, исчезла почва под ногами. Осталась только ледяная, всепоглощающая пустота и тихий шёпот: «Всё кончено».

Я не помню, как дошла до дома. Не помню, что мне говорила Маша, Элина, другие девочки. Не помню, где оставила велосипед. Не помню, куда делся мобильный.

Рухнув одетой в постель, я позволила истерике взять верх. Рыдания выходили из меня лавинообразно, глухие, надрывные, выворачивающие душу наизнанку. Они рвались из самой глубины, из того тёмного места, где только что рухнула и рассыпалась в прах моя хрупкая вселенная. Это были слёзы не просто обиды или злости — это было оплакивание надежды. Той самой, что я так бережно лелеяла все эти недели.

Прошло несколько часов, прежде чем я смогла выплакать эту первую, самую острую часть боли. Лежа в постели на подушке, мокрой от слёз, я пыталась унять сердце, которое ныло и сжималось в груди, словно тяжёлый, раскалённый камень. Казалось, от напряжения сейчас лопнет и грудина, и голова. В висках стучало, глаза горели и отказывались фокусироваться. Мир расплывался в мутное, безрадостное пятно.

Сквозь зомбированное состояние я слышала, как назойливо звонит телефон, как стучат в дверь и настойчиво пытаются открыть замок. Но сил пошевелиться не было. Ни физических, ни, тем более, моральных. Была только всепоглощающая, оглушающая боль.

Утром я открыла глаза, обнаружив себя на том же месте, в той же позе и одежде. В пустой, безмолвной квартире. Тело затекло и ныло от долгого неподвижного лежания, словно меня избили.

Приподнявшись на локти, с удивлением поняла, что за окном давно за полдень. Вроде бы ко мне кто-то был записан? Плевать. На всё было плевать.

На телефон, валявшийся на полу, я смотрела как на что-то заразное, прокажённое. Брать в руки не хотелось. От одной мысли, что меня ищут, шлют сообщения и надо как-то контактировать с внешним миром, подкатывала тошнота.

Бреду на кухню, по пути задергивая все шторы. Погода сегодня словно издевалась. Яркое, нагло-весёлое солнце беззастенчиво освещало улицы, призывало гулять и радоваться последним тёплым дням. Его настойчивый свет резал глаза.

Набрав охапку всего подряд — кофе, пачку печенья, бутерброды, — я побрела обратно к кровати. Буду глушить боль едой. Только бы не думать. Не чувствовать.