Книга Я преподам вам урок!, страница 38 – Tommy Glub

Мы с Даром встаем у стены. Я наливаю себе виски — чисто для вида, чтобы не выделяться. Дар берет колу.

— Прямо праздник жизни, — бормочу я. — Никитин сам будет башлять гостинице за все это.

— Как в кошмаре, — отвечает он, наблюдая, как какая-то девчонка пытается станцевать на журнальном столике.

И тут дверь распахивается с таким грохотом, что музыка на секунду затихает.

Валя врывается в комнату, как ураган. В одной руке у нее бутылка шампанского, другой она тащит…

Машу.

У меня сердце пропускает удар.

Вот нахер она тут нужна?

Маша выглядит… по-другому. Волосы распущены, падают на плечи мягкими волнами. На ней простая черная майка и джинсы, но почему-то не могу отвести взгляд. Глаза блестят странно — не весело, а как-то лихорадочно. Щеки розовые. Губы чуть припухшие, будто она их кусала.

— Народ, я привела нашу отшельницу! — объявляет Валя на весь номер. — Срочно налейте ей чего покрепче, а то она весь день в номере просидела!

Маша окидывает взглядом комнату. Секунда — и ее глаза встречаются с моими. Еще секунда — с глазами Дара. Также замечает и столицу, и своего бывшего. Что-то мелькает в ее взгляде. Вызов? Решимость? Отчаяние?

А потом она будто переключается.

— Давайте, — говорит она Вале, забирая у кого-то стакан. — Надоело киснуть.

Наливает себе рома. Рома! И выпивает залпом, не морщась. Там немного, конечно, но она даже не кривится, только запивает колой.

Кто-то присвистывает. Парни одобрительно гудят. Девчонки смеются.

— Вот это наша Маша! — кричит кто-то.

Она наливает еще. Я делаю шаг вперед, но Дар хватает меня за локоть. Железной хваткой.

— Не лезь, — шипит он мне на ухо. — Она взрослая.

Взрослая. Ага. Только вот пьет она не от веселья. Я же вижу — это не желание повеселиться. Это желание забыться.

И тут рядом с ней появляется он. Рус.

Подходит к Маше сзади, обнимает за талию. Она вздрагивает, но не отстраняется.

— Привет, малыш, — слышу его голос. Низкий, уверенный. — Я ждал тебя.

Она оборачивается к нему. Секунда колебания — и она улыбается. Но улыбка какая-то неправильная, будто нарисованная.

— Привет, — говорит она.

И тут происходит то, от чего у меня темнеет в глазах.

Она садится к нему на колени.

Просто берет и садится. Его руки сразу обвивают ее талию, прижимают к себе. Она откидывается на его грудь, и он целует ее в шею. Медленно, собственнически.

Я чувствую, как сжимаются кулаки. Ногти впиваются в ладони. В висках стучит кровь.

— Рад, что ты меня простила, — говорит Рус, и его рука ложится ей на живот. Поглаживает через тонкую ткань майки.

Рядом Дар стоит неподвижно, как статуя. Но я знаю его достаточно хорошо — вижу, как побелели костяшки пальцев, как дернулся желвак на скуле.

— Ну что, выпьем за примирение! — орет кто-то из наших, поднимая стакан. — Маша и Рус снова вместе! Любовь победила!

Все поднимают стаканы, чокаются. Гомон, смех, пьяные выкрики.

Я не пью. Дар тоже.

Маша смотрит прямо на нас поверх плеча Руса. И в этом взгляде я читаю послание: "Вот так. Нравится? Это вы хотели?"

Она делает это специально. Нарочно. Из-за утра, из-за Олега, из-за... черт знает чего.

Рус тем временем шепчет ей что-то на ухо. Она смеется — звонко, но фальшиво. Поворачивает голову и целует его. Прямо при всех. Долго, глубоко.

У меня в груди будто что-то рвется. Ревность — горячая, удушающая — поднимается к горлу. Хочется подойти, оттащить ее, встряхнуть. Спросить, какого черта она творит.