Книга Агроном. Путь друида, страница 53 – Виктория Крафт

Новый дом стоял, побелённый, с резным крыльцом и трубой, из которой уже поднимался дым. Но внутри он пока был пуст. Голые стены, гладкие полы, запах свежего дерева и печной глины — и больше ничего. Мы вошли всей семьёй, и шаги наши гулко отдавались в пустых комнатах. Тим, разумеется, тут же закричал «Эге-гей!» и принялся носиться по комнатам, проверяя эхо. Рута, более степенная, ходила и трогала стены ладошкой, будто проверяя, настоящие ли они. — Красиво, — сказала Мора, оглядываясь. — Но пусто. Как в амбаре. — Будет мебель, — пообещала я. — Гуннар ещё здесь, он сделает. Гуннар и Кейл, которые после окончания стройки задержались в Ольховке, потому что я попросила их сделать мебель, пришли на следующий день. Я усадила столяра на лавку в новой общей комнате, налила ему горячего взвара и разложила перед ним лист с рисунками. — Значит, так. Мне нужен стол. Большой, обеденный, чтобы вся семья помещалась. Лавки к нему — длинные, на восемь человек. В спальную комнату — кровать для отца, не топчан, а настоящую кровать, с изголовьем. Сундук для одежды. Полки для посуды и для трав. И ещё — маленький столик для Руты, чтобы она могла писать свой травник. Гуннар кивал, разглядывая рисунки. Рута, услышав про столик, подбежала и заглянула в лист. — Вот такой? — спросила она, показывая пальцем. — Такой, — подтвердила я. — С ящичком для бумаги. — И для карандашей, — добавила Рута. — И для карандашей. Гуннар с Кейлом работали ещё почти две недели. Они устроили мастерскую прямо во дворе, под навесом, и оттуда с утра до вечера доносился стук молотков и визг пилы. Я каждый день выходила посмотреть, что готово, и каждый раз что-то советовала: стол сделать пошире, лавки — поустойчивее, кровать — повыше, чтобы отцу было легче пересаживаться с тележки. Гуннар ворчал, что я слишком придирчива, но делал. И делал хорошо. Когда мебель внесли в дом, он преобразился. Общая комната теперь была настоящей горницей: большой стол посредине, лавки вдоль стен, полки над печью, занавески на окнах. В спальной — кровать отца, застеленная новым одеялом, сундук для одежды, полка для книг. У окна — маленький столик Руты, на который она немедленно водрузила свой травник и карандаши. Тим, не обнаружив отдельного столика для себя, потребовал компенсации и был утешен тем, что ему разрешили занять лучший угол на лежанке. Но главным событием конца осени стала баня. Она стояла во дворе, маленькая, ладная, и от неё уже пахло деревом и дымком. Оставалось только научить всех ею пользоваться. В первое банное утро я объявила общий сбор. Вся семья выстроилась у входа, и я встала перед ними, как строгий учитель перед учениками, держа в руках ковш и берёзовый веник, который я заготовила ещё летом. — Значит, так, — начала я. — Баня — это не просто помыться. Это целое искусство. Сначала греем воду и замачиваем веник в горячей воде, чтобы он распарился и стал мягким. Заходим, моемся, греемся. Когда тело прогреется, можно плеснуть воду на камни. Идёт пар. Вот тогда берём веник и хлещемся. — Хлещемся? — переспросил Тим с восторгом. — Друг друга? — Себя, — уточнила я. — По спине, по плечам, по ногам. И желательно не задевать соседа — места мало, а веник мокрый, можно случайно по лицу съездить.

Так что каждый работает сам за себя. — А это не больно? — с сомнением спросила Мора, разглядывая веник так, будто это был диковинный зверь. — Приятно, — сказала я. — Ты сама попробуешь и поймёшь.Первым в баню отправили Ивена — как старшего и самого смелого. Он вышел оттуда красный, как варёный рак, с мокрыми волосами и совершенно ошалевшим взглядом. — Ну? — спросила я. — Это... — он потряс головой, разбрызгивая капли. — Там жарко. И пар. И когда плеснул на камни — как будто облако. А веником — щекотно. — Щекотно? — Тим заржал. — Ты скажи честно — больно? — Щекотно, — твёрдо повторил Ивен. — И хорошо. Идите сами. Следующей пошла Мора. Она долго не решалась, ойкала у двери, спрашивала, не взорвётся ли печь. Я пошла с ней, показала, как поддавать пар, как париться веником. Мора сначала вздрагивала и ёжилась от каждого прикосновения распаренных листьев, а потом вдруг замолчала, прикрыла глаза и просидела так несколько минут, вдыхая пар. — Как в детстве, — сказала она тихо. — У моей бабушки была печь, и она меня парила. Я забыла совсем. После бани все сидели на лавках в новой общей комнате, распаренные, красные, закутанные в чистые рубахи, и пили травяной отвар с сахаром. Тим, который после бани бегал по дому и кричал, что ему «жарко внутри, как у печки», был немедленно укутан в одеяло и усажен на лежанку. Рута аккуратно расчёсывала мокрые волосы и заплетала их в косу. Лиска, которая в бане боялась даже пошевелиться, сидела тихая и довольная, сжимая в руках кружку с отваром. — Ну что, — сказала я, оглядывая свою чистую, распаренную, счастливую семью. — Будем теперь каждую неделю париться? — Каждую неделю, — кивнула Мора. — Обязательно. Осень подходила к концу, и пришло время считать доходы. Урожай был собран, сахар продан, заказы выполнены. Я сидела за новым столом, разложив перед собой берестяные листы с записями, и подводила итог. Овощи с огорода, фрукты из сада, травы, рыба, лапти, посуда, саженцы, сахар — всего мы продали на сорок серебрушек. Ещё двадцать я заработала на заказах друида: лечение полей, сад графини, обучение крестьян сахарному делу. Итого — шестьдесят серебрушек. Три золотых. Но главные деньги пришли от графа. Наш уговор был таков: моя семья получает десятую часть от всех продаж сахара. А сахар к концу осени разошёлся на удивление хорошо — купцы из Белого Брода и даже из соседних городов раскупали его охотно, цена стояла высокая, и производство, которое мы наладили с крестьянами из трёх деревень, принесло графу немалую прибыль. Моя доля составила пять золотых. Олдвин пришёл в наш новый дом под вечер, когда я как раз поила семью чаем. Он мялся у порога, тёр шапку в руках и явно не знал, куда девать глаза. Я пригласила его за стол, налила взвару, и он наконец заговорил. — Верба, — сказал он, — я от графа. Он велел передать тебе оплату за сахар. Твоя доля с продаж — пять золотых.Он выложил на стол тяжёлый кошель. Я развязала его и пересчитала монеты — пять полновесных золотых кругляшей, блестящих в свете лучины. — Спасибо, — сказала я, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбку. — Но это не всё, — Олдвин откашлялся. — Ещё граф просил напомнить, что с доходов полагается налог. Десятая часть.