Книга Агроном. Путь друида, страница 39 – Виктория Крафт

Изумрудная мякоть с чёрными точками семян блеснула на солнце, и Тим замер с открытым ртом. — Оно зелёное! — заорал он. — Разве такое бывает? Фрукт не может быть зелёным! — Может, — сказала я и сунула ему в рот кусочек. Он зажмурился, замер, а потом выдохнул так, будто пробовал запретное лакомство: — Сладкое... Как мёд, только трава. И кисленькое чуть-чуть. Оно щиплется! — Не щиплется, а кислит, — поправила я. — Пусть щиплится, — решил Тим. — Мне нравится. Дай ещё! Апельсиновое деревце росло в кадке у крыльца. Я заносила его в дом на ночь — боялась, что заморозки ударят раньше срока, — а днём выставляла на солнце. Оно зацвело белыми цветами, маленькими, но такими пахучими, что запах чувствовался за несколько домов. Соседи специально приходили постоять рядом и вдохнуть этот сладкий, одуряющий аромат. Берта говорила, что от него голова кружится, как от молодого вина. Старый Гарм, который вообще-то цветами не интересовался, явился однажды с кружкой и попросил «понюхать для здоровья». Потом завязались плоды — три оранжевых шара, которые медленно, упрямо наливались соком. Когда первый апельсин созрел, я сняла его с ветки, и он был тёплым от солнца, гладким, блестящим, как лакированный. Я разрезала его на шесть долек — по числу тех, кто стоял вокруг, затаив дыхание. Мора взяла свою дольку, положила в рот и зажмурилась. По щеке у неё потекла слеза.— Мора? — испугалась Рута. — Ты чего? — Это вкус солнца, — сказала она тихо. — Я никогда не думала, что солнце можно есть. Отец держал дольку во рту долго, не жуя, а потом кивнул: — Теперь я знаю, ради чего стоит жить. Ивен только хмыкнул, но я заметила, что он потом целый день ходил вокруг апельсинового деревца и разглядывал оставшиеся два плода так, будто они были золотыми. Четвёртое растение — то самое, неведомое, с серебристыми листьями и запахом лимона с мятой — я пересадила в отдельный горшок. Оно не дало плодов, но листья его оказались удивительными в отваре. Мы назвали его «лимонная мята», и Мора добавляла её в чай, который теперь пили каждый вечер. Старые яблони и груши, которые я вылечила, дали такой урожай, какого не видели, наверное, никогда. Ветки гнулись под тяжестью плодов — яблоки краснобокие, наливные, с прозрачной кожицей, сквозь которую просвечивала мякоть. Груши медовые, истекающие соком, — их ели прямо у дерева, наклонившись, чтобы сок капал на траву, а не на рубаху. Мы собирали их корзинами, сушили на зиму, мочили в кадках, давили сок. Огород тоже не подвёл. Помидоры, огурцы, капуста, репа, лук, горох — всего набралось столько, что мы едва успевали собирать. Телега, которую мы грузили для соседей, ломилась от овощей, и я, глядя на неё, думала: вот он, достаток. Настоящий, трудовой, честный. Соседи начали приходить на следующий день после того, как Тим растрезвонил по всей деревне про «крем-фрукт» и «мохнатый мёд». Первой явилась Берта — она топталась у калитки, мяла край передника и делала вид, что просто мимо проходила. — Верба, — сказала она наконец, — а это... ну, то, зелёное... можно попробовать? Хоть кусочек? Я заплачу. — Заплатишь, когда попробуешь, — сказала я и разрезала для неё киви.

Берта жевала, зажмурившись, а потом вдруг рассмеялась. — Это ж надо! — сказала она. — В Ольховке — и такое. Дай одно, я мужу покажу. Он скажет, что я пьяная, а я ему — нет, гляди, вот оно, мохнатое! За киви она отдала медяк и ушла, прижимая плод к груди, как сокровище.Следом пришёл старый Гарм. Он долго ходил вокруг пальмы, разглядывал бананы, нюхал апельсиновые цветы, качал головой. — Я думал, меня уже ничем не удивить, — сказал он наконец. — Войну прошёл, двух жён пережил. А тут — банан. Дай попробовать. Я дала ему кусочек. Он пожевал, задумался и сказал: — Вкусно. Но странно. Как будто ешь облако. — Облако не едят, — заметил Тим. — Значит, теперь едят, — отрезал Гарм и купил банан. К концу недели вся деревня знала: у друидки из Ольховки есть фрукты, которых никто никогда не видел. Приходили пробовать, покупать, просто поглазеть. Я ставила корзину с киви и бананами у калитки, и к вечеру она пустела. Овощи тоже брали охотно — наши помидоры и огурцы были крупнее и слаще, чем у других, и соседи уже знали, что это не просто удача, а дар. Платили кто медяками, кто яйцами, кто мукой. Так мы наторговали на целую серебрушку ещё до ярмарки. Но главная ярмарка ждала нас в Белом Броде. Последняя перед зимой, самая большая. Мы готовились к ней неделю: Ивен коптил рыбу — щук, лещей, плотвичек, — и мы укладывали её в короба, переложенные крапивой. Я собирала травяные сборы, перебирала сушёные яблоки и груши, раскладывала по горшочкам апельсины, бананы и киви — то, что осталось после деревенской продажи. Отец резал ложки и миски с узорами, Тим нанизывал сушёные грибы на нитки. Телегу грузили втроём. Она была полна до краёв, и когда мы выехали на тракт, я оглянулась на неё и подумала: ещё год назад мы везли на ярмарку жалкие остатки того, что смогли наскрести. А теперь — целое богатство. В Белом Броде мы встали на своём обычном месте, под дубом у колодца. Я разложила фрукты на виду, и вокруг нашей телеги сразу собралась толпа. Такого ажиотажа я ещё не видела. — Что это? — спросил дородный купец в меховой безрукавке, показывая пальцем на киви. — Южный фрукт, — сказала я. — Называется киви. Хотите попробовать? — Оно мохнатое, — заметил купец с сомнением. — Как крыса. Его едят или им пугают? — Едят, — я разрезала плод и протянула ему дольку.Он попробовал — и замер с открытым ртом. Потом полез в кошель. Цены я назначила высокие, потому что товар был единственным на всю ярмарку. За киви — три медяка. За банан — два. За апельсин — серебрушка. Люди ахали, отходили, качали головами, возвращались. Пробовали бесплатные кусочки, облизывались, вздыхали и наконец начинали покупать. По одному плоду, по два — осторожно, словно боялись, что я сейчас передумаю. — А если не понравится? — спросила молодая женщина, разглядывая банан. — Тогда вернёте, — сказала я. — Но вы попробуйте сначала. Она попробовала — и банан был немедленно куплен. К полудню по ярмарке разнёсся слух, что у друидки из Ольховки есть фрукты, которых не найти больше нигде. Народ повалил валом. Богатые купцы брали сразу по несколько штук — для дома, для перепродажи, для подарков. Один ювелир купил апельсин за две серебрушки и сказал, что оправит его в серебро и подарит жене.