Книга Пышное спасение для генерала, страница 2 – Надежда Олешкевич

— Не прикидывайтесь, будто не понимаете, о чем я говорю! - уже не тычу, а буквально долблю его в грудь костяшками. - Расхаживаете, как павлин, а там семья из троих детей, четвертый только родился, но вам же нужно показать вашу власть, унизить человека, да? Мелочно и мерзко! За такое вас нужно попросту расстрелять. Да вы просто...

— Но перед вами генерал-майор... - вклинивается помощник этого гада.

Павел вскидывает руку, останавливая его. Тот замолкает на полуслове, будто давится собственным языком.

Я немного тушуюсь, потому что мужчина в форме смотрит на меня сверху вниз - и только сейчас замечаю, насколько он выше. На голову? Может, сразу на две? На мне каблуки, которые я надела специально для собеседования, но и это не помогало, приходилось задирать голову.

— Какие серьезные обвинения, - произносит он, смакуя каждое слово. Губы чуть изгибаются - не улыбка, нет. Я бы назвала это «легким проявлением иронии в условиях внештатной ситуации». - Вы, кажется, собрались меня расстрелять. Прямо здесь без суда и следствия?

Пришлось дать себе мысленный подзатыльник. Почему-то оробела от его хрипловатого голоса, от самой манеры говорить, сдулась, хотя с моими пышными формами такое выражение неуместно. Но пришлось взять себя в руки, ведь я пришла если не вернуть Никиту на прежнее место, то хотя бы пристыдить и воззвать к совести, которой, возможно, не существовало у такого человека, как Костров.

— А вы заслужили! - рявкаю я.

И тут меня накрывает. Вспоминаю Ленку. Ее опухшие глаза. Как она прижимала новорожденного и шептала: «Что мы теперь делать будем?». Как Никита, этот вечный молчун, начал успокаивать ее: «Дорогая, я что-нибудь придумаю. Пойду еще раз к Кострову. Скажу, мол, Павел Витальевич, простите меня, был неправ, такое больше не повторится. Может, на колени встану». Тогда это разозлило меня больше всего. Я вскочила и заявила, что не нужно унижаться перед уродами, а с работой что-нибудь придумаем, пусть подыщет хоть что-то на первое время.

— Знаете что, - голос мой становится тише, но от этого только злее. - Вы там, наверху, привыкли, что винтики можно менять. Опоздал - замена. Не устроил - следующий. А Никита? Он чуть ли не за троих работал, если не за четверых. Дома почти не бывал.

Я толкаю его в грудь со всей дури.

Генерал делает шаг назад.

— Вы даже не стали слушать! - я толкаю снова. - Ему дочку в травмпункт везти пришлось! Руку вывихнула! Сами спросите, есть у них бабушки-дедушки? Нет! Мать Ленки еле ходит! А вы?

Второй толчок. Он делает еще шаг. И еще один. Пятится под моим напором, будто намеренно поддаваясь, улыбаясь все шире и шире, чем окончательно выводит из равновесия.

— Привыкли, что маленькие люди - расходный материал? Видите ли, можно просто взять и выкинуть человека на улицу, потому что не важны обстоятельства?

Я уже не толкаю - бью его ладонями по груди.

— Гад! Самодовольный...

Третий шаг. Четвертый.

Он уже почти у стены. Помощник замер с открытым ртом. Прохожие оборачиваются, но никто не вмешивается - кто захочет связываться с разъяренной пышкой в юбке?

— ...индюк! - выдыхаю я, замахиваясь для последнего, сокрушительного удара.

И тут с оглушительным грохотом падает огромное стекло.

Оно разбивается вдребезги прямо там, где мы недавно стояли. Тысячи осколков разлетаются в стороны, и я слышу, как люди вскрикивают.