Книга Пышка для спасателя, страница 14 – Юлия Обручева

За стеклом появляется Кристина.

Она прижимает ладони к стеклу, вглядываясь в палату.

Увидев, что Егор дышит, она облегченно выдыхает, поправляет растрепавшиеся волосы и пытается натянуть на лицо маску трагической, но преданной возлюбленной.

Меня начинает колотить нервный смех.

Я сижу на грязном кафеле реанимации, перепачканная чужой кровью и потом, и тихо, истерично смеюсь глотая слезы.

Я спасла его для нее. Спасла того, кто меня презирает.

Но прямо сейчас, в эту самую минуту, мне абсолютно плевать на всё.

Ведь я знаю правду. Знаю, чьи руки на самом деле держали его сердце, когда оно решило остановиться.

И это знание у меня никто, даже сам Егор, не отнимет.

Глава 9

Моя следующая смена начинается с того, что я стою перед глухими пластиковыми дверями реанимации, и меня бьет крупная дрожь.

Я до одури боюсь туда заходить.

Боюсь встретить там Кристину.

Мои нервы истончились до состояния паутины, они звенят от малейшего сквозняка.

Я знаю себя: я дошла до той страшной черты, когда слез больше нет, а вместо них — только глухая ярость.

Если эта фарфоровая кукла сейчас скривит свои идеальные губы, если бросит в мою.сторону хоть один брезгливый взгляд или скажет очередную гадость про мои габариты — я не сдержусь.

Я просто шагну вперед и вцеплюсь в ее ухоженное кукольное личико. Раздеру эти идеальные щеки в кровь. Просто потому, что у меня больше нет сил сносить это пренебрежение.

Но еще сильнее, до тошноты и спазмов в желудке, я боюсь услышать что еще скажет мне Егор.

Память снова и снова, как заезженная пластинка, прокручивает его хриплый, полный яда шепот перед самой остановкой сердца.

«Убери свои потные руки… Уйди, от твоих габаритов мне дышать нечем».

Меня физически мутит от мысли, что сейчас он снова откроет глаза и посмотрит на меня с тем же ледяным, убийственным отвращением.

Я делаю судорожный вдох, толкаю дверь и переступаю порог.

И замираю.

В помещении царит полумрак. Мерно и равнодушно попискивают мониторы, тихо шипит кислород в увлажнителе.

Кристины здесь нет.

Рядом с его кроватью стоит пустое кресло.

Заведующий лично выписал Кристине спецпропуск, разрешив сидеть тут сутками, держать его за руку, быть рядом с ее «героем».

Но стул пуст.

Кристина, видимо, не выдержала запаха болезни, вида трубок и чужих страданий. Больничная реальность оказалась слишком неэстетичной для ее тонкой душевной организации.

Я медленно, на негнущихся ногах, подхожу к кровати.

Господи, как же страшно он выглядит.

Трубку ИВЛ уже убрали, заменив на простую кислородную маску, но его лицо… Оно больше не похоже на лицо того самоуверенного античного бога, который насмехался надо мной в коридоре.

Правая сторона превратилась в один сплошной желто-багровый отек.

Глубокая ссадина на виске стянута грубыми черными нитками швов. Губы потрескались и покрылись запекшейся коркой.

Егор кажется осунувшимся, изломанным и до боли уязвимым.

Я опускаюсь на пустующее кресло. От волнения я едва не промахиваюсь мимо сиденья.

— Я просто проверю температуру, — беззвучно шепчу я себе одними губами. Это профессиональная обязанность. Ничего больше.

Протягиваю руку и осторожно касаюсь его пальцев, выглядывающих из-под белой простыни. Они все еще прохладные, и слегка шершавые.

Я беру его большую тяжелую ладонь, накрывая ее своей, и сердце тут же предательски срывается в галоп.