Книга Когда мотылек полюбил пчелу, страница 29 – Пеппер Винтерс

Я толкнул Салака в сторону стаи и безопасной пещеры, а сам сделал шаг назад, к дыму от огня.

— Я просто посмотрю и сразу вернусь. Даю слово.

Волк фыркнул и покачал головой. Но я не отступился.

Метка в форме полумесяца на моем бедре внезапно перестала ныть и начала гореть – так, что дыхание перехватывало.

Я вздрогнул.

Салак посмотрел на метку так, словно и сам чувствовал невыносимую боль. Я нахмурился.

Шерсть его вздыбилась, волк зарычал.

— Не нужно бояться, – я боролся с желанием хлопнуть ладонью по обжигающей метке. – Со мной все будет в порядке.

Волк снова зарычал и сузил глаза – они горели потемневшим золотом.

Ветер принес в нашу сторону порыв дыма с сажей, и он завихрился между нами. Дым проник в мои кости, позвал за собой, заставил обернуться.

Мне нужно идти. Я должен.

Я выпрямился во весь рост, сердито посмотрел на альфу и заговорил на языке, который он сможет понять.

Я громко зарычал.

Оскалился.

Заглянул в его глаза, чтобы волк понял: я буду драться, если он не отпустит меня.

А потом я повернулся и ушел.

Какое-то время – долгое время – Салак молчал.

И тишина эта разбивала мне сердце, потому что я причинил боль единственному существу, которое полюбило меня. Спасло меня.

Но потом зашуршала трава: волк сел. В воздухе разлилось напряжение, альфа поднял морду к солнцу. В небеса устремился поток испуганных птах – Салак завыл, и вой этот пробирал до самой души.

Он эхом отразился в ушах, и я вздрогнул.

Я задрожал от отчаянья: не совершаю ли я огромную ошибку? Ошибку, которая разрушит все.

А потом я перешел на бег.

Девушка

Я резко подняла голову – по спине пробежались мурашки. Волк воет… днем?

И так близко.

Слишком близко.

Я вцепилась в небольшую корзинку, борясь с воспоминаниями о своем существовании в одиноком мире. Краем глаза я тогда видела в темноте проблески желтых глаз. Я бежала так долго, насколько хватило сил, пока ноги не отказали. К концу я уже ползла, потому что не хотела превратиться в чужой ужин.

Я помнила пустоту так ярко. Одиночество оставило на мне шрамы – такие явные, словно оно было зверем. И все же… кроме него я не могла ничего вспомнить.

Волк завыл снова.

На этот раз как-то иначе – глубже, мрачнее, будто бы злясь, а потом оборвал на полуслове. И над равнинами воцарилась жуткая тишина.

Ния пододвинулась поближе – ее черная как смоль кожа блестела от пота, к которому липли зерна травы, что мы собирали. Гият тоже подняла голову – ее бледная кожа порозовела на солнце. На голове она носила огромную шляпу из тростника. Наготу нашу прикрывали меха, и я скучала по тем дням, когда бегала по миру без них. Я радовалась теплу мехов по вечерам, но в жару… в жару все становилось куда хуже.

— Странные звери, – пробормотала Ния. – Охотятся в самый жаркий из полудней.

Запястьем она стерла со лба пот.

— Если бы я была волком с плотной шкурой, я бы сейчас дрыхла где-нибудь в прохладной пещере.

Гият положила свою корзину на землю и подошла к нам. Еще несколько женщин, которые согласились выйти этим утром, когда распределяли работу, на сбор трав, улыбнулись нам и чуть склонили головы. Мы все ждали, завоет ли волк снова. А потом женщины вернулись к своему занятию: отрывали созревшие семена и укладывали в тростниковые корзины.

Это дело было одним из моих самых любимых. Всякий раз, как люди Нил шли на сбор урожая, я вызывалась в первых рядах. Мне нравилось стоять в море золотой травы. Нравился нежный ветерок, танцевавший меж стеблей. Нравилось согревающее чувство гордости, с которым мы чуть позднее возвращались в поселение с полными корзинами, чтобы по очереди разминать зерно большими камнями, молоть шелуху и создавать порошок. Из него делали вкуснейший хлеб и пирожки, которые было трудновато жевать, но они так подходили к меду и пожаренным на костре корням.