Книга Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1, страница 23 – eclair

Я продолжала плакать. Все это время отец беспомощно сидел подле моей кровати: он совершенно не умел успокаивать плачущих детей. Наконец, наплакавшись, я притворилась, что сплю, и только тогда он позволил себе крадучись выйти из комнаты.

Я ждала, что Луан последует за ним, но братец, видимо, понял, что я просто притворялась, чтобы отец поскорее ушел. Когда он вышел, Луан с размаху сел обратно на кровать, потеснив меня, и я медленно подняла веки.

Луан смотрел на меня сверху вниз не мигая. В вечерних сумерках его глаза казались почти бархатно-черными. Мои были такого же цвета, только оттенок иной: у Луана это был глубокий ореховый, безумно красивый и теплый, а мои глаза были куда светлее и невыразительнее.

Протянув руку, я легонько дернула его за кудри. Луан послушно закрыл глаза, не уклоняясь от этой ласки, словно был к ней привычен. Я улыбнулась: уже давно он не подчинялся мне столь охотно.

— Вот бы ты и впредь не избегал моих рук, братик, – пробормотала я.

— Не буду, – тихо ответил он.

О, будет!

Я убрала руку, с тоской предвидя будущее, которого Луан еще не ведал.

— Утром вы говорили мне, что будете любить меня, кем бы я ни стал, – вдруг сказал он.

— Да, – просто ответила я.

От этого моего признания Луан вдруг широко распахнул глаза. На его лице, как обычно, ничего не отражалось, но я готова была поклясться, что в его взгляде на мгновение промелькнула улыбка.

— Я тоже, – сказал он, – буду любить вас, сестрица. Кем бы вы ни стали.

— Что? – растерянно спросила я.

— Не болейте, – шепнул Луан.

И прежде чем я успела удержать его, чтобы узнать, что он имел в виду, брат поднялся и быстро вышел из комнаты. Провожая глазами его затылок, я тихо усмехнулась.

Слезы у меня все текли и текли, не останавливаясь, но я решительно вытерла их рукой, и после этого зрение слегка прояснилось.

Моя комната в двенадцать лет выглядела точно так же, как и за день до моей смерти. Разве что сейчас, благодаря плотным шторам из красного бархата, которые отец задернул перед уходом, здесь царил полумрак.

Я любовалась изящными очертаниями мебели в полутьме своей спальни, словно до боли знакомым пейзажем. Я любила весь наш прекрасный старинный дом, но особенно свою комнату, которую дедушка, как мне говорили, спроектировал сам. Та весна, когда родился Луан; то лето, в которое мы выезжали в столицу на прогулки; и осень, которую так любила моя матушка; наконец, зима, когда поместье Белуа было прекраснее всего, – эта комната стала свидетелем всех времен года в моей жизни, в ней я выросла.

Деревянная панель на стене, где с моих лет семи золотыми чернилами отмечали мой рост, тоже была на месте. Подойдя к ней, я провела ладонью по золотистым отметинам, пока что не покрывшим и половины пути наверх, – и с ужасом осознала, что уменьшилась в росте. Нет, по меркам двенадцатилетнего ребенка я все еще не была коротышкой, но сейчас стала на целую голову ниже, чем в мои восемнадцать. А это значило, что когда я стану взрослой, то прибавлю в росте не так уж и много.

Я перестала расти, когда мне было четырнадцать – чуть раньше, чем остальные дети. Помнится, меня так злил мой маленький рост, что однажды при очередном измерении я даже нарочно привстала на цыпочки, чтобы быть повыше. Луан всегда был высоким и худым – он пошел в нашу маму. Когда он увидел, как я, стоя на цыпочках, старательно рисую над головой золотую отметину, то страшно развеселился, за что потом и был наказан отцом.