Книга Неверный, страница 161 – Тала Тоцка

— Кто заявил на тебя? — смотрит на меня Рустам, подходя ближе. Смеряю глазами ободранные в кровь костяшки, выдвигаю ящик и достаю оттуда салфетки.

— Я сам облажался, — протягиваю Рустаму. — Я подслушал разговор отца и Ясмин, они ссорились, и она бросила ему в лицо, что избавилась от его любовницы. Сам провел расследование. Это было мое первое дело. Нашел исполнителей, но они захотели заработать больше и сдали меня Ясмин. Отец откупился, но доказательства не уничтожил. Может, не успел. Может, боялся, что я захочу повторить, и пытался так меня удержать. Когда его не стало, Ясмин нашла бумаги, показала вам. Ну и…

— Ясно, — Руслан поднимается из-за стола, выпрямляется и произносит, глядя матери прямо в глаза: — Значит так. Ты моя мать, я не стану ни заявлять на тебя в полицию за соучастие, ни лишать денежного содержания. Но ты больше не подойдешь ни к моей жене, ни к моим детям. У тебя больше нет сына, мама. Рустам как хочет.

Он направляется к двери.

— Подожди, Рус, я с тобой, — окликает его Рустам. Затягивает зубами узел на повязке из салфетки и смотрит на меня. — Ты идешь?

Молча достаю из ящика папку и встаю из-за стола.

— Рустам, — шепчет Ясмин, глядя на него глазами, затянутыми поволокой.

— Я согласен с Русом, мама, — качает тот головой. — Ты сделала свой выбор и не один раз. Я не подпущу тебя к своей дочери, прости.

Он идет вслед за Русланом, они вместе выходят из кабинета.

— Что, добился, чего хотел? Тварь! — Ясмин выставляет перед собой руки с согнутыми пальцами и шипит как дикая кошка.

Даже не смотрю на нее, пока обхожу стол. Проходя мимо, притормаживаю и говорю, по-прежнему не глядя.

— Я же говорил, что тебя уничтожу. Раздавлю как гадину. И сдержал слово. Просто стал действовать умнее.

— Научился, сучье отродье! — она плюется ядом. — Жаль, что я не удавила тебя в детстве!

— Ты меня недооценила. А я сделал это своей работой, — цежу в ответ, открываю дверь и говорю секретарше так, чтобы меня хорошо было слышно в кабинете: — Закажите уборку, Света. Здесь слишком много грязи.

И, держа под мышкой папку, быстрым шагом иду к лифтам, где меня ждут братья.

Рустам

— Ну что, я поехал, — Рус протягивает руку сначала мне, мы обнимаемся. Потом Демиду.

Тот пожимает ее и чуть заметно отступает назад.

— Хорошо тебе долететь, — говорит он, Рус кивает.

— Спасибо.

— Ди и пацанам привет, — это снова я. Рус опять кивает, кусает губу и поднимает глаза на Ольшанского.

— Демид, — окликает его, тот наклоняет голову набок, — я хотел сказать… Я… Мы… Мы не знали.

Ему трудно говорить, он мучительно выдавливает из себя слова, и я прихожу на помощь.

— Да, Демид. Мы действительно верили всему тому, что рассказывала нам мать. А спрашивать у отца было поздно. Прости.

— Мы очень виноваты перед тобой, — добавляет Рус.

Демид ничего не говорит в ответ. Сцепляет руки перед собой и чуть наклоняется вперед, давая понять, что наши извинения приняты.

Рус смотрит немного разочарованно, он явно ждет каких-то других эмоций. Возможно, ответных слов или действий.

Ему простительно, брат в последнее время имел меньше дел с Демидом чем я. Он не помнит по детским воспоминаниям, что побелевшие костяшки пальцев и желваки на скулах это и есть все его эмоции. Которые у него там, глубоко внутри. Которые он сдохнет, а не покажет.