Книга Дочь моего друга, страница 106 – Тала Тоцка

Мне хочется закрыть уши, хочется его послать. Хочется нажать на видеодозвон и позвонить Демиду. Мне всего хочется, но вместо этого я стою, бездумно глядя на незнакомого мужчину, на лице которого от улыбки не осталось и следа.

Мои руки безвольно повисают вдоль туловища как плети, и я сама напоминаю себе неживую куклу.

— Кто вы? — спрашиваю почти беззвучно. — Кто вы такой? Вы знали папу?

— В той тусовке, которой я вращаюсь, все всех знают, красивая моя, — снова на изогнутых губах мелькает хищная улыбка. Мелькает и исчезает без следа. — Мы с Глебом пересекались, но не общались. Ты неправильно ставишь вопрос, детка. Спроси меня, что общего у нас с твоим отцом.

Он замолкает и застывает в безмолвном ожидании. Но мне на ум почему-то приходит хищник, сидящий в засаде, у которого от напряжения подрагивает хвост и кончики ушей.

— Спроси, спроси, — делает он приглашающий жест.

Его глаза смотрят не мигая, меня обволакивает их гипнотическим воздействием. Только сейчас замечаю, какого они странного цвета. Голубые, но настолько светлые, что кажутся ледяными. Ледяной бездной, в которую я медленно, но верно погружаюсь.

Встряхиваю головой в надежде выйти из-под этого влияния. Отчаянно сопротивляюсь, мысленно отталкиваясь от дна и всплывая на поверхность.

Я не буду подчиняться. Не буду.

— Не спрошу, — спрашиваю пересохшими губами, — пока не скажете, кто вы такой.

— Тогда я сам скажу, — он меня будто не слышит. — И меня, и Глеба утопил один и тот же человек. Различие в том, что я не считал его другом. А еще в том, что у меня нет дочери, которой можно выебать все мозги…

— Довольно! — меня трясет. — Замолчите! Не смейте говорить так о Демиде. Вы несете полный бред, я вам не верю.

— Правильно, — неожиданно кивает он с одобрением, — ты и не должна мне верить. А кому ты готова поверить, красивая моя? Вот ему поверишь?

Он сверлит взглядом, словно сканирует, затем рывком поднимает телефон, лежащий до этого на столе, и поворачивает экраном ко мне. Меня не покидает ощущение постановочности, нереальности происходящего. Но затем я вижу на экране папу, и у меня отнимает речь.

— Аринка, дочка, — хрипло заговаривает он, глядя прямо на меня, — если ты это смотришь, значит меня уже нет.

У меня подгибаются ноги, я мягко оседаю на стул, цепляясь непослушными пальцами за столик.

— Прости меня, дочь, я был хуевым отцом. Но я всегда любил тебя, любил и люблю.

— Папа… — смотрю на экран, вцепившись в столешницу. По щекам катятся крупные слезы, но я их не замечаю.

Папа говорит очень странно, рвано, между словами и фразами целые промежутки. Эта запись похожа на одеяло, сшитое из лоскутков.

— Я очень виноват перед тобой. Я поверил… я верил больше чем себе…называл меня другом, клялся в преданности… пережил настоящее предательство. Мне стыдно перед тобой, дочь, я…надеялся, что вы сблизитесь. А теперь понимаю…бог отвел. Я даже рад, что так получилось. Заклинаю тебя не верить никому, как бы тебе ни клялись в любви и верности. Если бы я понял это раньше, ты могла бы меня простить…

Запись резко обрывается, а я ничего не чувствую. Совсем. Внутри все заледенело, даже слезы на щеках кажутся льдинками. И я рада, потому что если бы мои чувства сейчас вырвались наружу, меня бы просто уничтожило этой адской волной.