Книга Игры мажоров. "Сотый" лицей, страница 109 – Тала Тоцка

— Что это? — кивнула она на карту.

— Деньги, — ответил за всех Дима. — Мы должны были в Италию поехать на зимних каникулах. Не надо нам Италия, мы у родителей попросили разрешения. Пусть эти деньги будут Маше на операцию. От нас.

— Что вы, ребята, не надо, — Дарья хотела, чтобы вышло строго. Но голос дрогнул, и она тоже всхлипнула. — Зачем?

Не выдержала, опустилась на стул и спрятала лицо в ладонях.

Девочки с передних парт с плачем бросились ее обнимать. Парни отворачивались и громко сопели.

— Дарья Сергеевна, не уходите. Маша поправится, вот увидите.

— Спасибо, девочки, спасибо милые. Спасибо, ребята... — она не успевала отвечать.

Мажоры... Да какие они мажоры? Обычные дети. Как все. Как всегда. Как все люди. И от этого на душе становилось теплее. Легче.

*Доброе утро, садитесь, пожалуйста (англ)

Маша

С тех пор, как я пришла в себя, окружающий мир погружен в темноту. На моих глазах плотная повязка, которую нельзя снимать. Мне все время это повторяют, а зря, даже если бы я и хотела это сделать, у меня не хватит сил.

Врач говорит, она для того, чтобы не нагружать глаза, а мне кажется, он обманывает. Они все мне лгут, даже мама.

— Доченька, все будет хорошо, поверь, — твердит она, — ты обязательно будешь видеть. Тебе сделают операцию, мы вместе полетим в Гамбург. Твой па... Сергей Дементьевич уже выбрал клинику. Она лучшая! Главное, чтобы ты поправилась, окрепла и набралась сил.

Я не верю, но ничего не говорю. Мама меня утешает, пусть думает, что я поверила.

Все равно. Мне все равно, что со мной будет, потому что Никита не хочет со мной говорить.

Я ничего не вижу, зато все чувствую. Он приходит каждый день, но я не слышу, как он открывает и закрывает дверь, не слышу звука его шагов. Когда идут медсестры или врачи, их слышно еще из коридора. И маму тоже.

А Никита по палате передвигается практически бесшумно, вот только его присутствие я ощущаю всем телом.

Узнавание проникает в каждую клеточку, забивает собой легкие, заполняет мои рецепторы. Восприятие обостряется, я как будто взлетаю над кроватью. Мое тело становится невесомым и парит.

И тогда я его вижу, вижу даже сквозь тугую повязку, плотно прилегающую к глазам.

Никита похудел, осунулся. Между бровями на переносице залегла глубокая складка. Его красивые изогнутые губы сухие и потрескавшиеся. Он поджимает их, сцепив зубы, и смотрит. Смотрит, смотрит, не сводя с меня потухшего взгляда.

И ничего не говорит, а я ничего не понимаю.

«Ник, почему ты молчишь?» — хочется сказать, но я не могу. Не выходит.

Губы не слушаются, не разлипаются, словно они склеенные. Во рту тоже вязко и липко. Может, и у Никиты не выходит?

Тогда ладно, тогда не надо, разве мне нужны слова? Я хочу почувствовать его рядом, ощутить тепло его кожи. Пусть возьмет меня за руку и молчит, больше мне ничего не нужно.

...Выныриваю из бездонного омута и какое-то время пытаюсь понять, где я и что со мной. Воздух в легких густой и тягучий, они будто забиты ватой. Рвано выдыхаю, проталкивая вязкую жижу, и воздух с хрипами вырывается наружу.

— Тихо, Мышка, — слышу внутри себя шепот, — ты просто спала. Все хорошо.

— Ник... — с трудом разлепляю горячие сухие губы, — Ник... ты... ты...

Я знаю, что это Никита, чувствую, что он здесь. Но звенящая тишина в палате пугает.