Книга Дочь для магната. Подари мне новую жизнь, страница 37 – Алекса Гранд

И, если я думаю, что мое разочарование в нем достигло максимальной границы, то я глубоко ошибаюсь.

Отпустив мои ладони, Арский мажет подушечкой большого пальца по моим открытым губам, и жутковато подмигивает.

— И еще кое-что, Льдинка. Я убедительно прошу тебя не рассказать ничего предкам. Потому что последствия тебе не понравятся.

— Ты мне угрожаешь?

— Предупреждаю. Всякое может случиться. Мало ли. Вдруг у тебя в сумочке или пиджаке найдут, например, кокаин. Или героин. Или синтетику. Ты загремишь за решетку. Потеряешь лицензию на образовательную деятельность. А я буду вынужден воспитывать дочку один. Пожалуй, такой сценарий меня тоже устроит.

Заставив меня отпрянуть, Дима торжествующе ухмыляется и скрывается в кухне. Перехватывает там пару бутербродов, выпивает чашечку кофе и сваливает, оставляя меня наедине с удушающей паникой.

Я же стекаю вниз по стенке безвольной массой. Закусываю до боли тыльную сторону ладони. И покачиваюсь из стороны в сторону.

Я почему-то не сомневаюсь в том, что супруг сможет претворить в жизнь леденящее жилы обещание.

— Думай, Дина! Думай!

Я шиплю на себя сквозь зубы. Отметаю вариант за вариантом. И с сожалением прихожу к выводу, что к родственникам обращаться нельзя.

За родителей я очень переживаю. Что, если злую шутку сыграет возраст, и, не дай бог, у мамы или папы от подобной новости не выдержит сдюжившее массу неприятностей сердце.

Их госпитализации и ухудшения болячек я себе не прощу.

Братья банально крутятся не в тех кругах, чтобы противостоять Арскому. Гордей, хоть и талантлив, привык решать вопросы в правовом поле. А Дима — винтик в отлаженной коррумпированной системе, способной перемолоть многих в своих жерновах.

Марк же, как бывший боец, не утративший навыков, легко потеряет рассудок и угодит под статью из-за меня.

Нельзя. Нельзя. Ну никак нельзя.

С каждым моим вздохом, с каждым выдохом надежда на благополучный исход тает. И я отчаянно цепляюсь за последнюю возможную опцию, как хватается за соломинку утопающий.

Еще вчера я бы лучше отгрызла себе руку, чем обратилась за помощью к Грозовскому. Но у меня не осталось выбора.

Поэтому я звоню человеку, которого так старательно вычеркивала из жизни, и трясусь, пока в трубке раздаются протяжные длинные гудки.

— Алло.

— Здравствуй, Ром. У меня к тебе есть серьезный разговор.

— Приезжай.

От хриплого звучного голоса на том конце провода волоски на моей коже встают дыбом. А спустя какой-то час я оказываюсь в кабинете своего первого мужчины.

Мнусь, как школьница, на пороге. Мешком падаю в мягкое кожаное кресло напротив Грозовского. Судорожно таскаю ноздрями кислород. И открываю рот, чтобы совершить одну из самых больших глупостей.

— Ром, мне и моей дочери очень нужна твоя помощь.

Чувствую себя неловко. Как будто пришла простить милостыню и стою с протянутой рукой на паперти.

Стыдно. Позорно. Уязвимо.

Роман же вальяжно меня изучает и не торопится с ответом. Стучит кончиком ручки по столешнице, как будто проверяет меня на прочность.

Время превращается в вязкую жвачку. Застывает. Загустевает. Стопорится.

Я ерзаю в кресле. Нервно стискиваю пальцы. И выкручиваю их до ломоты, когда Грозовский стреляет в меня справедливым, в общем-то, вопрос.

— А почему ты решила, что я буду вам помогать?