Книга (не) Ангелочек для Альфы, страница 13 – Яра Бах

Я училась быстро. Пальцы болели, костяшки саднили от щелока, но я не жаловалась. К вечеру валилась с ног, но спать уходила с чувством, что этот день прожит не зря.

Одна.

Всегда одна.

На третий день Зоя выглянула в окно и перекрестилась — странный жест для мира, где богов давно забыли.

А как же ритуал?

— Ушли, — прошептала она. — Все ушли.

— Кто?

— Воины. Альфа повел их на северную границу. Говорят, там соседний клан нарушил договор.

Я подошла к окну. Двор опустел. Только бабы сновали между домами, да редкие старики грелись на завалинках.

— Надолго?

— Кто ж знает… — Зоя покачала головой. — Бывает, на день уходят. Бывает, на седмицу. И не все возвращаются.

Слова упали в тишину тяжелыми камнями.

Я ждала.

День. Второй. Третий.

Я помогала на кухне, стирала, убирала в доме, носила еду старикам и женщинам с детьми. Меня перестали бояться. Сначала Таня, потом Зоя, потом и другие — они начали говорить со мной, не отводя глаз.

— Ты не похожа на истинную, — сказала мне одна молодая вдова, чей муж погиб в прошлом году. — Ты… как обычный человек.

— Я и есть обычный человек, — ответила я. — Просто с меткой.

— Нет, — она покачала головой. — Другим они даже шанса влиться в стаю не дают. Ты первая, кому позволили.

Я не знала, что на это ответить. Просто бралась за следующую работу.

На пятый день с северной дороги донеслись крики.

Я выбежала на крыльцо первой.

Они возвращались. Не все. Многие.

Те, кто шел своими ногами — хромали, держались за бока, за плечи. Те, кого несли — на самодельных носилках из плащей и жердей, с закатившимися глазами и белыми, как мел, лицами.

Я видела кровь. Много крови. Она заливала повозки, капала на землю, смешивалась с грязью.

— Помогите! — заорал кто-то. — Лекаря! Где лекарь⁈

Я кинулась к ним.

Старый лекарь Олф, сутулый, с вечно трясущимися руками, уже суетился в лазарете — небольшом срубе у задней стены усадьбы. Но помощников у него не было. Никто из женщин не хотел идти в лазарет — боялись крови, смерти, заражения.

— Давай сюда! — крикнул он, увидев меня. — Воду грей! Тряпки неси! Иглы! Шелк!

Я носилась между котлом с кипятком и ранеными, подавала, подхватывала, меняла повязки, которые мгновенно пропитывались кровью. Мне было все равно на запах, на вид рваных ран, на то, как хрустели сломанные кости под моими пальцами.

Я просто делала.

— Учись, — бросил Олф, когда я придержала воина, которому он зашивал плечо. — Шить умеешь?

— Умею.

— Тогда смотри. От края раны отступаешь полпальца. Вкалываешь иглу под углом, выводишь с другой стороны. Узел — на два оборота. Не тяни сильно, а то порвешь.

Я смотрела. Запоминала. И когда принесли следующего — молодого парня с рассеченным бедром — я взяла иглу в руки.

— Смелее, — Олф положил ладонь на мое плечо. — Ты не сделаешь хуже, чем уже есть. А если сделаешь хорошо — он выживет.

Я шила.

Кожа под иглой была горячей, живой. Кровь заливала пальцы, делала инструмент скользким. Но я вела стежок за стежком, ровно, аккуратно, так, как учила Зоя штопать мужские рубахи.

Только теперь рубаха была из плоти.

Парень выжил.

Я сшила еще троих в тот день. И одного — того, кто уже не дышал, но Олф сказал «пытайся, вдруг сердце забьется» — не смогла. Он ушел у меня под руками, глядя в потолок остановившимися глазами.