Книга Марго-королева любви, страница 15 – Алексей Фирсов

И я, Маргарита де Валуа, буду той приманкой, из за которой они все погибнут. Я опустила голову на холодное стекло и впервые за долгое время почуствовала, как по щеке катится одинокая, обжигающая слеза. Не от жалости к еретикам. А от того, что я осознала свою истинную цену в этом проклятом замке из пепла и роз. Я была всего лишь красивым куском мяса на алтаре большой политики. И мне предстояло венчаться со смертью.

глава 8.Осколок в глазу Господа

Иногда, долгими зимними ночами сдесь, в Уссоне, когда ветер воет в каминной трубе голосами давно умерших людей, я задаю себе один и тот же вопрос. В какой именно миг Франция соскользнула в эту кровавую зловонную яму? Когда именно Бог отвернулся от нас, позволив брату убивать брата, а матерям — травить своих детей?

Варфоломеевская ночь была лишь кульминацией, гнойным нарывом, который наконец прорвался. Но заражение началось гораздо раньше. Оно началось летом 1559 года. Мне было всего шесть лет, но память ребенка цепка, как когти стервятника. Я помню все до мельчайших, тошнотворных подробностей.

Лето выдалось удушливым, жарким, пропитанным запахом конского пота, розовой воды и жареного мяса. Париж гулял. Заключение Като-Камбрезийского мира с Испанией и двойная свадьба — моей старшей сестры Елизаветы и тетки Маргариты — превратили столицу в один сплошной, оглушительный праздник. Мой отец, король Генрих Второй, устроил грандиозный рыцарский турнир на улице Сент-Антуан.

Отец был невероятно красивым мужчиной. Высокий, широкоплечий, с темной, окладистой бородой и мощными, литыми бедрами наездника. Даже я, совсем еще несмышленая девченка, чуствовала ту тяжелую, властную мужскую силу, которая исходила от него. Он носил черное с белым — цвета своей вечной любовницы, Дианы де Пуатье, ни сколько не стесняясь моей матери, Екатерины Медичи. В нем было столько жизненного сока, столько дикой, звериной энергии, что казалось, сама Смерть врятли посмеет подойти к нему близко.

29 или 30 июня — сейчас даты сливаются в моей голове в одно кровавое пятно — отец решил сам выйти на ристалище. Трибуны ревели. Воздух дрожал от зноя и пыли, поднятой тяжелыми копытами дестрайеров. Дамы махали надушенными платками. Я помню, как блестели на солнце золотые заклепки его доспехов.

Его противником был Габриэль де Монтгомери, молодой капитан шотландской гвардии. Крепкий, яростный юноша. Когда они сшиблись в первый раз, треск копий был похож на пушечный выстрел. Во второй раз все прошло так же гладко. Но отец, опьяненный азартом и кровью, бурлящей в венах, потребовал третьего поединка. Мать умоляла его остановиться. Ей снились дурные сны, ее астрологи шептали о зловещем положении звезд. Но разве настоящий мужчина, ослепленный собственной силой и похотью битвы, послушает женщину?

Они разогнались. Кони храпели, выбрасывая из ноздрей клочья пены. Удар!

Копье Монтгомери ударило в панцирь отца и со звонким хрустом разлетелось на куски. И тут произошло то, о чем потом будут спорить десятилетиями. Господин Франсуа де Вьевиль божился, что виной всему была непростительная, идиотская неловкость Монтгомери. Вместо того, что бы отбросить обломок расщепленного копья, этот неуклюжий болван удержал его в руке и на полном скаку, по инерции, ткнул им прямо в забрало короля, кожаные ремешки которого лопнули от чудовищного удара.