Книга Игра в невидимку, страница 103 – Альва Морис

Ким растерялась и наверняка сморозила бы еще одну глупость, но он не дал ей такой возможности. Мин Хе впился в ее губы, резко, жадно, показывая, насколько нужна, насколько важна и насколько желанна. Во всем его огромном сердце есть место только для нее одной. Она раскрыла губы, отвечая на поцелуй, от переполняющего, рвущего душу в клочья счастья по щекам градом покатились слезы.

– Я люблю тебя, Мин Хе.

— Пора просыпаться, кончжуним.

Что такое истина? Согласно Платону и Аристотелю, истина есть мысль, соответствующая объективной, независимой от познающего субъекта действительности. Кант с ними не согласился, посчитав, что в таком случае субъект должен сравнить сам познаваемый объект и вывод о нем, а тогда в понятие истины вводится субъектность и разрушает его.

Сложно? Может быть. Главное, что все это неважно. Когда вы переступаете порог суда, можете записать все философские понимания истины на бумажечку, аккуратно сложить и засунуть себе в задницу. Ибо именно там их и видели господа присяжные.

Суд – это спектакль, где есть события – преступления и зрители – присяжные. Все, что нужно для наступления или ненаступления правосудия, – это лишь убедить кучку людей, состоящую из матери-одиночки, учителя на замене без штрафов за парковку, парня с болезненным пристрастием к онлайн-играм и прочего прекрасного люда, что подсудимый – вовсе не невинный зайчик, жестоко брошенный под колеса государственной машины.

Проблема заключалась в том, что волки и зайцы из абсолютно разных видовых категорий. И ближайшие месяцы нам с командой предстояло доказать сей не очевидный факт.

* * *

Финального заседания каждый ожидал по-своему, но могу с уверенностью утверждать: в ночь перед ним никто не спал. Вивьен прокурила балкон и отморозила пятки; я пролежал в кровати, не сомкнув глаз; Мин, скрестив ноги по-турецки, наблюдал за городом из окна. Внешнее молчание и нескончаемый внутренний диалог. Полагаю, Ким променяла сон на бутылку вина, Паркер – на успокоительные беседы с мужем и просмотр материалов дела.

Так пролетали часы за часами, и в какой-то момент в совершенно разных частях Лондона прозвенели будильники, за ними наделись костюмы, накинулись плащи и завелись машины. Суд обрушился на нас внезапно, заглотив своей деревянной пастью.

Опустившись на отведенное место, я обвел взглядом первые ряды. Хейз, сменив тюремную робу на твидовый костюмчик, по-деловому пролистывал папки. Ублюдок даже очки нацепил. Издалека его вполне можно было принять за адвоката среднего пошиба, если не знать, что за этим безупречно завязанным галстуком и выглаженной рубашкой скрывается безжалостное, извращенное нутро. Похоже, он получал удовольствие от всего происходящего – от каждого взгляда, от каждой вспышки камеры. Это был момент его триумфа.

Место Рамоны пустовало, прокурор мило ворковала с судьей Гарретом – отлично, приятельские отношения с судом – залог нужного нам вердикта.

На наших рядах ощущалась нервозность: Бернелл расчесала несчастный укус комара на руке до гангренозного состояния, Новак сидела так ровно, что ее спина могла служить архитектурным эталоном, а каблуки Паркер ходили ходуном. Ей приходилось несладко – на четвертом месяце беременности в душном зале она за малым не теряла сознание.