Книга Фронтир, страница 46 – Яков Литвинов

Если он уже умер и сейчас находится по ту сторону, тогда у него плохая новость как для верующих, так и для неверующих. Или, может, он еще не умер, но уже стоит на грани?

В обычной жизни его не волновали метафизика и философия, потому что он считал это лишним для себя. Он – охотник, его дело стрелять и убивать, пока не умрет сам. Но, находясь в неопределенном «здесь и сейчас», он подумал о том, что всё человеческое существование, пестрящее своим многообразием и разносторонностью, на самом деле ничего собой не представляет. Чем бы ты ни заполнял свою жизнь, конец один. Всем наплевать на твой богатый внутренний мир и индивидуальность – ты нужен лишь до тех пор, пока приносишь пользу остальным. После этого вся индивидуальность становится мусором, тело разлагается, а имя стирается в стремительном водовороте истории. Самое большее, на что можно рассчитывать, – это «Да, хороший был человек, помнится…»

Хотя возможно, что весь этот покой и «птичий полет» были лишь больной реакцией агонизирующего мозга Винсента.

В какой-то момент в темноте что-то мелькнуло. Небольшой пульсирующий сгусток света, плывший где-то впереди. Винсент видел его, но не осознавал как что-то необычное или противоестественное. Будто это сгусток был тут, в темноте, с самого начала. Свет плавно двигался из стороны в сторону, постепенно заполняя всё вокруг себя, пока наконец не осталось ничего, кроме света – яркого, режущего глаза.

Когда свет потух, к Винсенту вернулось осознание всего случившегося. Он вспомнил и Собор, и перчатку, и падение, и чьи-то силуэты, которые он видел перед тем, как отключиться. Всё, что случилось с ним после, он так и не разобрал, но, по крайней мере, теперь понимал, что с его мозгом творилось что-то странное. Обрывки сознания, мельтешащий водоворот из воспоминаний и эта непонятная спокойная темнота, в которой ему было так хорошо. Кусочки собрались в единое целое.

Но странности не закончились. Он обнаружил себя целым и невредимым, стоящим на маленькой, мощеной плитами площадке перед большим поместьем. Поместье было заброшено, и об этом говорило многое: трава уже высоко проросла между стыками расколотых плит; окна были заколочены; буйная растительность обвивала стены поместья. За спиной Винсента были проржавевшие черные створки ворот, перекрученные множеством массивных цепей.

«Как я здесь оказался? Сколько времени прошло?» – подумал Винсент, оглядевшись. Место было ему, впрочем, знакомо. Удивил его и собственный наряд – он сам бы никогда в здравом уме так не оделся: черные брюки со стрелками, такого же цвета до блеска вычищенные туфли, белая рубашка, коричневые жилетка, галстук и фрак. Кругом не было ни души, а в небе повисли тяжелые серые облака, полностью закрывшие собой лазурь. Но ни шторма, ни дождя не было. Гулял лишь холодный ветер, от которого содрогалась листва.

Несмотря на заколоченные окна и запертые ворота, на входных дверях самого поместья не было прибитых досок или навесного замка. Две узкие высокие створки были единственным, что выглядело здесь новым. Краска и лак не потрескались и не потерлись. Металл на ручках не был тронут ржавчиной и выглядел отполированным.

Винсент подошел к двери. Каждый его шаг по плитам и по ступенькам звонко раздавался в воздухе. Он потянул за ручку, и дверь почти без скрипа отворилась.