Книга Плохая война, страница 145 – Борис Конофальский

— Слава богу, услыхал мои молитвы Господь, прислал вас. Уже не думала, что увижу свет! – Она поглядела на графа с ненавистью. – Родственнички меня заперли в спальне, ни доктора, ни слуг ко мне не допускали со вчерашнего. Думали, что помру я. Надеялись. Не явись вы в такую рань, так они поняли бы днем, что недотравили меня, так удавили бы. До вечера бы я не дожила.

Волков взглянул на графа. Лицо того оставалось абсолютно спокойно, бесстрастно. На все упреки ему было плевать; что там бормочет эта пузатая баба, он граф и родственник курфюрста.

— Дорогой родственник, надеюсь, я вам больше не нужен? – все так же хладнокровно спросил граф у Волкова.

— Нет, граф, – отвечал кавалер, едва сдерживаясь. – А вы, сестра, поедете со мной в Эшбахт.

— Да уж, здесь не останусь, – заверила Брунхильда и тут же продолжила, обращаясь к Теодору Иоганну: – А вы, родственник, пришлите мне в Эшбахт мою карету. И вещи мои. Только без воровства. Я все свои вещи помню. Все простыни, все скатерти и всё серебро. Вы уж проследите, граф, а то народец у вас в замке вороватый.

«Молодец, Брунхильда!»

Графа от слов ее перекосило так, будто его по лицу ударили, и он, едва сдерживаясь, ответил ей:

— Не волнуйтесь, графиня, я прослежу, чтобы все ваши вещи были доставлены вам в целости.

Тут же в ближайшем доме купили графине две перины и еды, бережно усадили ее в обозную телегу и отправились в Эшбахт.

Волков ехал рядом с телегой, с удивлением глядя на эту женщину. Он ее не узнавал. И ведь не только облик ее стал иным, беременность многих женщин меняет, но и сама она в душе своей изменилась. Титул, что ли, так на нее повлиял… Стала она, как и положено ей по статусу, высокомерна. Даже с Волковым говорила почти как с равным, а уж остальными так и вовсе понукала. И все же он узнал в ней ту самую распутную девицу, что встретилась ему в грязной харчевне. Кажется, давным-давно она была другой, но и в этой крупной и зрелой женщине, что вынашивала под сердцем ребенка, он узнавал ее прежнюю, все ту же красавицу. Она все еще была красива, хоть уже и не так стройна, как прежде.

— Графу врач уже не дозволял пить вино больше двух бокалов в день. Граф эти бокалы к ужину берег. Пиво тоже не пил, вот ему к обеду сладкую воду и подавали. Я пила вино, а он воду, – говорила Брунхильда, сидя укутавшись в перины. – Вот я вино взяла, а оно мне кажется… Беременным вечно что-то кажется, вот оно мне и показалось горьким. Я графу и говорю: «Вино горькое». А муж лакею: «Налей мне попробовать». У меня стакан был красного стекла, а у мужа белого. Лакей ему наливает, а я вижу, что в стакане серый осадок. Я вино только белое пью, поэтому его хорошо было видно. Вот граф пьет и говорит, что вино хорошее, а я снова пью и пить не могу: ну гадость же. Горчит. Говорю: «Горькое». А граф в ответ: «Вы уж больно разборчивы, это все от беременности вашей». И пьет дальше. Фу, жарко… – Она откинула край перины и продолжила рассказ: – Я у лакея просила нового вина, а муж так весь бокал и выпил. Я нового не дождалась, а граф… – Брунхильда всхлипнула, прижала руку к губам, словно сдерживая крик, и, совладав с собой, продолжила: – А граф… У графа тут все лицо покраснело и в глазах вдруг кровь появилась, все белки покраснели, он и говорит: «У меня в горле жар. Все горит». Я звать лакея, а сама чувствую, что у меня во рту тоже все горит, словно от перца. Да, как будто перца много попалось. А потом… – Графине снова пришлось сделать паузу, чтобы сдержаться от рыданий. – А потом граф стал плеваться. Плеваться кровью. Плюется и плюется, и все выплюнуть кровь не может. Она тянется изо рта и тянется. Все салфетки ею перепачкал.