Книга Башмаки на флагах, страница 2 – Борис Конофальский

Дел стало у него так много, что уходил он на заре, едва поев, и приезжал к ночи. Много времени отнимали у него купцы: все, все хотели от него личных обещаний, что по векселям расплатится. Волков встречался со всеми, никому не отказывал и всякий раз повторял, что обязательно по векселям платить будет, что до мая расплатится. Клялся в том на Писании, и ему верили. А как не поверить: Божий рыцарь на святой книге поклялся. И купчишки везли Карлу Брюнхвальду все что нужно. И недели не прошло, как в лагере за рекой раскинулись палатки во множестве. Появились над кострами огромные двадцативедерные чаны, в которых крепкие повара кипятили воду, варили бобы или горох. Вдоль дорог выстраивались ровные ряды крепких обозных телег. С утра над рекой разносился медный звон, трубачи играли побудку, после били барабаны. И больше трех сотен уже набранных людей вместе с новыми офицерами и новыми сержантами занимались с утра построениями, делились на роты, знакомились.

Как-то поутру вышел Волков, а веселый Бертье болтает с Увальнем. Доложил кавалеру, что вчера вечером привел в лагерь еще тридцать шесть очень хороших людей и пришел за деньгами для новых контрактов.

Волков денег ему отсчитал, и они сели было завтракать, как вдруг наверху, там, где были покои жены, графини и матери Амелии, послышались крики, началась странная суета. Когда удивленный кавалер просил Увальня узнать, что там происходит, думая, что бабы снова затеяли свару с руганью, так посыльного наверх даже не пустили, монахиня гнала его обратно, сказав, что мужчинам нельзя туда. Тогда кавалер остановил девку-служанку с тазом горячей воды, бежавшую наверх, и требовал от нее сказать, что случилось, на что та радостно сообщила:

— Графиня протекла, рожать надумала.

Волков и опешил. Ждал, готовился к тому, а тут раз – и все равно неожиданно вышло. Впрочем, как и обещала мать Амелия, и двух недель с того их разговора не минуло. Ему поначалу даже есть расхотелось, а Бертье, радостно поедая фасоль с мучной подливой на говяжьем бульоне, уже стал его поздравлять. Волков ответил зло, чтобы не каркал раньше времени. Бертье с ним согласился и, видя, что хозяин сильно волнуется, забрал с собой кусок сырного пирога и ушел, сказав, что расскажет всем о новости.

А кавалер действительно есть не мог. Когда с ним такое только было? Да никогда, разве что из-за болезни такое приключалось, а тут – ну не лезет в горло кусок, и все. Хотя самый сильный аппетит у него, как и у всех, кто служил в солдатах, был всегда с утра. Кавалер приказал нести себе вина. Ничего, что утро.

Он так и пил. Сидел и пил вдвоем с Александром по прозванию Увалень, глядя, как девки носят и носят наверх тазы с горячей водой, полотенца, простыни…

— Ну что там? – спрашивал у них Волков время от времени, вертя в руке опустевший бокал.

— Рожает, господин, еще не разродилась, – отвечали девки одно и то же.

И тут одна из бегавших девок перегнулась через перила, крикнула:

— Господин, разрешилась графиня! У вас племянник!

«Племянник? Да-да, конечно, племянник! Кто же еще!»

Он так и сидел в нерешительности. А сверху, сквозь другие звуки, разговоры и шумы, донесся детский плач – обиженный, недовольный. Но никак не испуганный. Нет, совсем не испуганный.

— Спроси у монахини, можно мне его видеть? – наконец вымолвил Волков.