Книга Башмаки на флагах, страница 121 – Борис Конофальский

— Господа лекари, монах этот лечил меня многократно и вылечивал самые тяжкие мои раны. Посему будет он в моем войске старшим лекарем, а вы станете его слушаться, – сказал он тоном таким, какому перечить не всякий взялся бы.

Врачи лишь поклонились, соглашаясь. Как тут перечить, если жалованье тебе назначено двадцать две монеты в месяц.

— А пока идите и осмотрите на предмет хворей всех девок и маркитанток, что с нами пойдут; больных мне в войске не надобно, гоните их.

Казалось бы, что за дело ему до лекарей. Сказано в контракте иметь двух лекарей, он и нашел их, хорошие, плохие – какая ему разница. Что ему за дело до распутных баб, есть ли среди них чахоточные или чесоточные; до опрятности торговок, до чистоты котлов, до свежести мяса, до близости воды для питья и мытья, до нужников солдатских. Контракт выполнил, и ладно. Но дело ему было. По опыту, по своему двадцатилетнему опыту Волков знал, что все это влияет на силу войска. Он не раз чувствовал на себе и приязнь, и равнодушие командира, по себе знал, за какого командира солдаты будут драться, а от какого разбегутся при первой возможности. И еще ему очень хотелось, чтобы войско его было не хуже, чем войска других полковников, которые придут на смотр в Нойнсбург. Потому и занимался он тем, чем полковнику заниматься не пристало.

Как обычно, уехать в запланированный день кавалер не смог. Пришлось заняться покупкой сменной шестерки коней для полукартауны. Почему самому? Почему Брюнхвальд с Пруффом не смогли это сделать? Да потому что купчишки местные совсем обнаглели. От злобы на кавалера стали просить за коней вдвое против обычного и не расписки, а серебро. Ситуацию еще ухудшало то, что купеческие сволочи денно и нощно торчали на дороге у выезда из лагеря, и как только кто-то из старших офицеров показывался, так кидались к нему и начинали размахивать пачками векселей и расписок, требуя серебра или хотя бы ответа, когда серебро будет. И еще они же других купчишек, тех, кто по разумению своему не брал бумаги от фон Эшбахта, отпугивали и не дозволяли им возить всякое нужное в лагерь. Но серебро было сильнее этих крикунов, и все, что нужно, включая шесть сильных меринов, в лагере появлялось.

В общем, из-за такой мелочи и этих пустых людей кавалеру пришлось задержаться. Но уже на рассвете следующего дня он покинул лагерь, оставив все на попечении Карла Брюнхвальда, Арчибальдуса Рене и Гаэтана Бертье. Думал уехать тихо, но даже с раннего утра, еще когда роса не сошла с травы, пара купцов ожидала у северного выезда из лагеря. И конечно же, они кавалера признали. Один из купцов, на удивление расторопный при своей полноте, кинулся Волкову наперерез, выхватывая из-за пазухи кипу бумаг.

— Полковник! Полковник, обождите!

Зная, зачем бежит дурень, Волков только пришпорил коня. А толстяк, подлец, что удумал – захотел за повод коня кавалера схватить. Уже пятерню свою тянул.

— Стойте, Эшбахт! – орал он, притом тоном не просящим, а требующим. – Стойте!

За попытку схватить коня под уздцы руки отсекают, но Волков даже разозлиться не успел. Максимилиан своим конем с прытью налетел на толстяка. Конь знаменосца ударил купчишку грудью, так что тот едва не полетел в полынью. Но устоял, подлец, а Максимилиану сего показалось мало, и он каблуком сапога в спину все-таки сшиб наглого купчишку с ног. Тот полетел, роняя на утреннюю влагу свой берет, расписки и векселя кавалера. Так еще и браниться стал, неугомонный, и бранился зло. Может, поэтому проезжавший за Максимилианом Увалень не поленился, склонился с коня и с удовольствием ожег подлеца плетью по жирной шее. Купчишка заорал дико, стал по дороге кататься и шею чесать, а братья Фейлинги, ехавшие последними, смеялись по-мальчишески весело. Да и Максимилиан с Увальнем смеялись, и Волков, оборачиваясь, ухмылялся довольный: поделом псу, наукой будет, пусть место свое знает.