Книга Божьим промыслом. Стремена и шпоры, страница 21 – Борис Конофальский

— Ты не очень-то увлекайся…

— Вы не волнуйтесь, экселенц, я меру в этом деле знаю, — заверил его Фриц Ламме.

— А почему одежду не постирал? Я же тебе деньги дал.

Тут Сыч встаёт и с постели берёт небольшой, туго свёрнутый тюк, показывает его Волкову:

— Вот, экселенц, исподнее купил, чулки…, — он даже трясёт головой. — Дорогущее всё — ужас. А своё завтра прачке отнесу и в купальню и к цирюльнику прямо с утра пойду.

— Обязательно побрейся. Ты теперь купец средней руки, не богатей, конечно, но не нищий, и смотри на них: как они выглядят — таким и ты должен быть.

— Да понял я, понял, — Сыч кидает на кровать тюк с одеждой и садится за стол к господину. — Записи Топперта как вам пришлись?

— Дельные, — отвечает Волков. — Молодец этот Топперт.

— Ух, как он зол на них, — говорит Фриц Ламме. — От души старается, ему и денег не нужно.

— Да, не любит он еретиков, всей душой, — соглашается барон.

А тут Сыч начинает смеяться:

— Сдаётся мне, что он не только еретиков не любит.

— В каком смысле? — не понимает Волков.

— Сдаётся мне, он всех не любит, кто побогаче да половчее него будет, — продолжает смеяться Ламме.

Эта мысль не приходила барону в голову, но теперь, когда помощник озвучил её, генерал с удивлением начинает понимать, что Сыч, возможно, прав. Топперт и вправду, может быть, из тех людей, которые есть в любом городе. То есть человек, недовольный складывающейся ситуацией и считающий, что он достоин большего. Или просто озлобленный на своих земляков. Такие люди, случись им ещё и храбрость иметь, могли и ворота осаждённого города открыть, чтобы впустить врага, если им это принесёт выгоду или даже просто накажет соседей. Впрочем, это сути, как и важности Филиппа Топперта не меняло. Лишь бы приносил пользу.

— Ты будь с ним поласковее, — после некоторого раздумья произносит генерал.

— Буду, буду, — обещает Сыч. И опять смеётся. — Но только вас он больше ценит, про вас он с придыханием говорит.

— Да?

— Ага, — продолжает Ламме. — Очень вас уважает. Старался, бумаги писал, ночь не спал, наверное.

— Это хорошо, но ты всё равно мальчишку с такими бумагами ко мне не посылай, это ж плохо кончиться может.

— Мальчишечка тот хороший, из бедноты, старательный, — объясняет генералу помощник.

— Всё равно… Не дай Бог, эти записи в руки еретиков попадут или в руки бургомистра с местными военными … Я-то, может, ещё отобьюсь и из города уйду, а ты считай, что уже на виселице. Причём с Топпертом вместе. Имей в виду, что за мной, куда ни пойду, какая-то сволочь обязательно тащится. Твоего мальчонку могут возле меня и заприметить, обыскать, а если нет ничего, то через него на тебя выйти. Так что…

— Может и так, может и так, — задумчиво соглашается Ламме, он всё прекрасно понимает, человек бывалый. Уже сидел в тюрьме у горцев, общался с палачами. Второй раз оно такое ему ни к чему. — Тогда мальца буду просто с весточкой к вам посылать, передать на словах, что надобно, мол, встретиться.

— И только так, — настаивает барон. Закончив с текущими делами, он снял с пояса кошель и положил его на стол. — Это тебе, тут двести монет.

— Зачем это? — спрашивает Сыч, но его рука уже лежит на кошельке. — Что за дело?

— Я тебе сказал одеться получше, но теперь думаю, что тебе новая шуба не помешает. Твоя-то уже на рвань похожа.