Книга Инквизитор Божьим промыслом книга 15 Чернила и перья, страница 134 – Борис Конофальский

А после он пошёл на женскую половину дома, где с удовольствием болтал со своей внучкой и госпожою Кёршнер о всяких пустых вещах. Ни о чём не думал, ничего о делах и знать не хотел, просто сидел и слушал милую болтовню.

И так было до самого приезда Кёршнера, и уж он-то и вернул его на мужскую половину дома, к мужским занятиям.

— У меня были сегодня делегации, — негромко и чуть заговорщицки сообщал генералу хозяин дома.

— Делегации? И что же за делегации?

— Первым приходил Кольм, секретарь гильдии каменщиков и каменотёсов. Он на рождественском шествии их стяг нёс, может, вы его помните? — Волков не помнил. И Кёршнер рассказывал дальше: — Были с ним писарь и ещё один человек. Пришли как будто просто так… Шли, мол, мимо, зашли выразить своё почтение. А я ещё подумал: с чего бы так? Раньше никогда не заходили, хотя каменотёсы у меня ремни берут. И фартуки тоже берут. Ну, зашли — и хорошо, здравствуйте, садитесь, вина выпейте, а потом он ненароком и спрашивает: А что, дорогой друг, — он меня раньше никогда так не величал, да мы с ним и не шибко много говорили, раньше-то, — а что, дорогой друг, как ваши гости поживают, уезжать ещё не думают? Я тут сразу подумал о вас: думаю, чего это ему надо? К чему он клонит? А он потом и говорит мне: дескать, дворец графский теперь точно перейдёт Эшбахтам, а дворец не нов, обветшал, фасад, говорит, облупился, ему ремонт надобен. И вот он у меня спрашивает: когда графиня вернётся, она же ремонт будет затевать? Мол, она там, в Вильбурге, привыкла к красоте и роскоши, наверное, и тут будет этого желать.

«Неужели местные что-то почуяли? Неужели маятник качнулся в мою сторону, и ловкачи городские уже уверовали в мои силы, решили, что скоро я заберу у Маленов дворец? И всё это из-за простой ночной стрельбы?».

И это было бы, может, и ошибочным наблюдением, если бы Кёршнер не рассказал о ещё двух визитах в его контору. Люди, приходившие к нему в этот день, так же как секретарь Кольм, ранее контору торговца кожами не жаловали, а тут все вдруг в один день стали заходить по-приятельски. И все спрашивали про здоровье генерала, говорили, что наслышаны о его победах в Винцлау; и в этом месте родственник снова придаёт тону повествования некую значительность и снова говорит тише, как бы намекая, что этакие слова надобно от всех прочих держать в тайне:

— Пальмер из гильдии столяров и плотников говорил, что маркграфиня к вам имеет большое расположение, он слыхал, дескать, она, за исключительную вашу доблесть, — он так и сказал «за исключительную», как будто сам от неё слыхал, — одарила вас личным знаком, золотой цепью, и от этого вы теперь будете в ещё большей милости у нашего курфюрста.

— Как быстро… — задумчиво произнёс генерал и замолчал, не договорив фразу.

— Простите, что? — не понял Дитмар Кёршнер.

— Как быстро распространяются слухи, — пояснил ему Волков. — Впрочем, эти слухи нам на руку, — и он тут вспомнил: — А вы, друг мой, надобные слухи успели распространить?

— Это какие? Это вы про что? — снова не понимал хозяин дома.

— Я просил вас рассказать вашим служащим, что я жду подхода своего отряда с пушками — помните, вчера?

— Ах, это… Утром стал всем рассказывать, так все слушали, едва дышали. Об этом всем я им сказал и все всполошились, — вспоминает торговец кожами.